- Подлый лицемер! - крикнул он побагровев. - Предлагать мир, и не прекращать военных действий! - И, скрипнув зубами, прибавил: - Зачем же было высаживать легионы в Греции, если он жаждет мира?
Нахмурившись, он отвернулся от гонца.
- Будет ответ? - спросил посланец.
- Ответа не будет, - холодно ответил Помпей.
Прибыв под Диррахий, полководец занял город и расположил войска к югу, вдоль берега Апса.
- Укреплять лагерь, - приказал он и отправился в Диррахий, где в главной квартире собрались начальники на военный совет.
Ночью Помпей, дремавший в полном снаряжении над хартией, был разбужен рабом. Через несколько мгновений перед ним стояли друзья. Они сообщили, что подошедший Цезарь расположился лагерем на противоположном берегу Апса и прислал эпистолу с мирными предложениями.
Помпей возмутился.
- Друзья, муж, предлагающий мир с обнаженным мечом, - разбойник!.. - крикнул он. - Пусть он сложит оружие, если не лжет, что согласен мне подчиниться… Иных условий я не приму. Неужели Помпей Великий согласится вернуться в Италию из милости Цезаря?
Он резко отвернулся от друзей и, не глядя на них, вышел. Через несколько минут его громовой голос загудел в атриуме:
- Пиши, скриб! Объявить Марку Бибулу строгий выговор за недостаточную бдительность на море: высадка Цезаря с легионами в Акрокеравнии - недопустимая оплошность. Приказываю Марку Бибулу послать Либона с пятьюдесятью кораблями к Брундизию для наблюдения за гаванью, а самому Бибулу зорко наблюдать за морем, дабы легионы, оставленные Цезарем в Италии, не могли переправиться в Грецию…
Выйдя на улицу, Помпей вскочил на коня и поехал в лагерь.
Несмотря на дождь и холод, воины работали, укрепляя вал. Он слышал окрики центурионов, резкие голоса военных трибунов, угрюмые ответы легионариев и подумал, вспомнив Корнелию, последовавшую с ним на чужбину, и непримиримых сыновей, жаждавших борьбы: "Не лучше ли помириться?.. Если он не лжет и первенство останется за мною… Но нет! Не таков Цезарь: вероломный, он готов на измену; лживый, он способен отказаться от своих слов; нечестный, он будет изворачиваться и меня же обвинять в вероломстве и подлости!.. О, чудовище, грязный выродок, порожденный Венерой и одним из семи царей!"
Он злобно засмеялся и зашептал:
- Почему нет во мне каменного спокойствия, железной воли и холодной жестокости Диктатора? Сулла раздавил бы Цезаря, как вредное насекомое… А я? Какой дух удерживает меня от решительных действий? Неужели Фатум, предначертания которого неизменны?
Подъехав к воинам, он спросил, давно ли они работают и когда их сменят. Выступил центурион:
- Вождь, смена придет на рассвете.
- Хорошо. Какой работает легион? Пятый? Где караульные трибуны?
Он долго находился в лагере, объезжая укрепления, беседуя с начальниками, в палатки которых заходил запросто, не как вождь, а как равный к равным.
Войдя в шатер Брута, который работал при свете тусклой лампады, переписывая исчерченную во всех направлениях рукопись, он любезно заговорил с ним, восхваляя его научные занятия, но не мог отделаться от чувства виновности перед ним. "Разве я не убил его отца? А сын из любви к республике перешел на мою сторону".
Брут сидел, несколько сгорбившись. Ему было тридцать семь лет, - низкий упрямый лоб, бледное лицо с черной бородой и выдающимися скулами, болезненный вид. Он только что отправил эпистолу в Фессалонику, где осталась его жена, дочь Аппия Клавдия, со своей сестрой, супругой Гнея, старшего сына Помпея, и работал рассеянно, под впечатлением воспоминаний. В Риме остались Лепид, женатый на сестре, и вторая сестра, жена Кассия.
"Что их влечет к Цезарю?" - думал он, просматривая греческие исследования о Демосфене, страстным поклонником которого он был. И вдруг вспомнились остроты Цицерона: "Что можно ожидать от этих мужей? Один Брут, а другой - Легад". "Brutus" означало "глупый", a "Lepidus" - "снисходительный", и эта игра слов была неприятна. "Неужели я делал только глупости, а Лепид своей снисходительностью потворствовал изменам жены?"
- Над чем работаешь? - спросил Помпей, которого удручало тягостное молчание Брута. - Цицерон говорил мне, что ты пишешь сочинение "О добродетели".
- Да, я задумал это рассуждение, но братоубийственная война мешает сосредоточиться. Пришлось отложить эту работу и заняться Демосфеном и Полибием.
В это время послышались голоса, и в шатер вошли несколько человек. Прищурившись, Брут старался разглядеть их при скудном свете лампады, но пламя мигало, и лица мужей оставались в тени.
- Цицерон и мой сын, - шепнул Помпей.
После взаимных приветствий Гней сказал, обращаясь не то к отцу, не то к Цицерону:
- Цезарь уверяет, что поднял оружие с целью вернуть квиритам свободу…
- Свободу? - вскричал Цицерон. - Но, друзья мои, скажите, когда народ ее потерял? Разве не было у него законов, неприкосновенных трибунов, которые имели право прерывать политическую жизнь и отменять распоряжения сената?.. Нет, всё у него было: свобода слова и трибуны, избирательное право, которым он даже торговал, как своей собственностью, и беспрепятственный доступ к магистратурам… Чего же больше?,. Какую же еще свободу этот наглый муж хотел вернуть плебсу?
- Цезарь утверждает, что нет равенства между плебеем и нобилем, - перебил Гней. - Он кричит, что некоторые знатные фамилии из рода в род занимают главные магистратуры…
Цицерон рассердился:
- Плебс, плебс! Кто это? Стадо. А Цезарь разыгрывал из себя преемника Гракхов: "Моя цель - освободить угнетенный плебс". Но разве стадо может ходить без пастуха? Я согласен даже на то, чтоб этим пастухом был потомок Венеры, - засмеялся он, - но, друзья мои, подумайте, во имя богов, что представляет из себя эта кучка, именующая себя популярами! Все они - разорившиеся бездельники и искатели приключений: Антоний, Долабелла, Целий, Курион, Мамурра и десятки им подобных…
Брут сидел задумавшись: темная морщина глубоко залегала между бровей.
- Ты прав, - резко сказал он и удивился звуку своего голоса. - Он идет, чтобы отнять у нас свободу… И все, что было честного в Риме, поднялось на помощь республике и свободе…
- Тем более, - подхватил Помпей, - что, сражаясь, мы знаем твердо, все, как один: мы должны победить или умереть свободными.
Помпей знал, что Цезарь со своими пятнадцатью тысячами находится в западне, - против него он имел войск втрое больше и мог уничтожить врага внезапным нападением, но медлил, решив ослабить Цезаря голодом. Вызвав из Азии Сципиона, он следил за действиями неприятеля. Сведения, получаемые от разведки, не беспокоили его: враг отсиживается в палатках… Цезарь посылает отряды на розыски хлеба… мешает кораблям Бибула брать воду на побережье… ожидает подкреплений из Брундизия…
В то время как часть воинов укрепляла лагерь, а разноплеменная толпа знати, состоявшая из сенаторов, всадников, восточных царей и вождей варварских наездников, роптала на медлительность Помпея (нобили стремились вернуться поскорее в Рим, мечтая поделить между собой богатства "изменников", перешедших на сторону Цезаря, угрожая расправой Аттику, который предпочел остаться в Риме, и открыто выражая недоверие Афранию и Цицерон), он обучал легионариев, соперничая с ними, несмотря на свою старость, в ловкости: верхом, на скаку, выхватывал меч и рубил головы куклам, вылепленным из глины… Однажды, когда он беседовал с халдеями, вошел Лабиен. Нахмурившись, Помпей отвернулся от него.
"Будущее - как на ладони, - подумал Лабиен. - Зачем предсказания? Стоит лишь двинуть легионы!"
- Вождь, в войске Цезаря голод, - вымолвил он, - легионарии слабеют… Прикажи…
- Уйди, разве не видишь, что я занят?
- Вождь, пока Цезарь не получил подкреплений…
- Он и не получит их - Бибул охраняет море…
- Умоляю тебя, вождь…
Помпей высокомерно взглянул на него.
- Кто здесь вождь - ты или я?.. Если ты, то я готов тебе подчиниться, если я - изволь исполнять мои приказания…
Побледнев, Лабиен выбежал из шатра. Он дрожал от бешенства и негодования: "Мы бы разбили Цезаря и взяли бы в плен… Гражданская война кончилась бы… О боги, боги! Что он делает? Пойду к Катону, может быть, он повлияет на Помпея и заставит его принять необходимые меры…"
Покинув с Помпеем Рим и оставив свою сестру Сервилию с ее сыном на Родосе, Катон находился в состоянии грусти и растерянности. Его угнетало тяжелое положение отечества, и он, облачившись в траурную одежду, перестал стричься и бриться, не надевал на голову венка. Так же, как и прежде, он, по примеру Ромула. ходил босиком и без туники - в темной тоге, надетой на голое тело.
Он беседовал с друзьями, когда вошел Лабиен.
Взглянув на мрачное лицо сурового мужа, подражавшего Катону Цензору, Лабиен подумал: "Вот неприятный человек, живущий в идеальном государстве Платона! Цицерон прав, утверждая, что Катон одинок в мире: не замечает никого - ни друзей, ни выродившихся потомков Ромула…"
Лабиен заговорил о слухах, носившихся в лагере, будто Помпею суждено поражение, и выразил опасение, что легионарии, услышав о предсказании халдеев, могут растеряться и во время битвы перейти на сторону Цезаря, но Катон перебил его:
- Удивляюсь, Лабиен, что здравомыслящие люди могут еще верить восточным прорицателям, которые об-манывают за деньги легковерных мужей… Успокойся и успокой своих друзей. Наш вождь Бибул примет необ-ходимые меры…
И, обратившись к любимому стоику, прибавил:
- Что такое Фатум и можно ли верить предопределению? - спрашиваешь ты. Трудно утверждать, что это божество, наделенное разумом, а если Фатум не божество, то, может быть - совокупность законов, движущих жизнями, своеобразный порядок мироздания? И если это так, то…