Маргарета застегнула штаны, глянула хитро и вышла из кабинки такая довольная, что Макса разобрал хохот.
Он был почти уверен, что цветы девчонка придумала только для того, чтобы его позлить. И хотела наверняка ляпнуть это до прочих развлечений, но тогда Макс успешно заткнул ей рот поцелуем, а теперь был до противного благодушен.
В письмах она тоже язвила с первой до последней строчки. Называла его «сладким котёночком» (ррр), рекомендовала кошмарные даже по меркам Макса пошлости в качестве лекарства от хандры, а потом вдруг начинала придумывать имена совместным детям, которых почему-то планировалось сразу восемь штук.
Такой он её и помнил, и хранил к этим дурацким переругиваниям робкую нежность. И был счастлив, всерьёз, до глупого счастлив, что Маргарета жива. Даже если та, прежняя Маргарета всё-таки умерла.
Я привезла вам всё что прописал доктор, пробормотала она вчера вечером, выкинутая из дрёмы звякнувшей посудой: Макс выполаскивал из кружки суп. Там есть микстура какая-то для головы
Да она и без микстур не отвалилась.
И Маргарета ничего не сказала. Только потёрла глаза рукавом и кое-как, с видимым трудом, поднялась.
Поздно уже, я пойду на станцию. Вы поправляйтесь.
Ложись здесь, чудовище. Куда ты собралась, ночью и по дождю?
Я пойду, тускло повторила девушка. Я в порядке
Она не была в порядке. Маргарета выглядела как человек, которому можно предложить лечь в могилу и засыпать его сверху, и тот охотно согласится особенно, если благодетель выкопает яму сам. И пока Макс безжалостно запихивал девушку в седло и укрывал, сопротивлялась она вяло, без огонька.
Макс собирался, но так и не спросил: почему ты не написала мне?
Не то чтобы он понял. Скорее каким-то внутренним чутьём осознал, что она не сможет ничего ответить.
И потому что, по правде может, и хорошо, что не написала.
К утру едкая горечь потери перебродила и превратилась в злость: на войну, на её отца-предателя,
который всё равно сдох, так лучше бы сделал это пораньше, на ублюдка-командира, наверняка удачно пристроившего свой зад в тёплое местечко и не знавшего угрызений совести.
И на себя, конечно.
Он ведь полетел туда, на станцию близ сожжённого Монта-Чентанни. Пришёл в лазарет, выпросил журналы, задавал вопросы. Знал, что официальной записи о смерти нет наверное, тогдашний медик отказался ставить свою печать, не видя тела, медики часто болезненно принципиальны, знал, что в военное время бывает всякое, вообще что угодно бывает.
Почему он поверил так легко? Ведь мог бы спрашивать дальше, искать её сослуживцев, пусть не из той же группы, но хоть кого-нибудь. Найти командира, вытрясти из этой продажной крысы всю правду и всё дерьмо но нет: Макс возложил цветы к оплавленному камню на рубеже бывшего города, немного поплакал и продолжил жить своей невероятно героической жизнью, пока его девчонка, не найдя себе места в новом мире, покрывалась плесенью в этой глуши.
Утреннее самобичевание прервал звук глухого удара: это Маргарета вывалилась из седла.
Доброе утро, серьёзно сказал Макс.
Мне на станцию надо, проворчала Маргарета, кое-как выпутываясь из одеяла и стряхивая землю с ладоней. Спать в гамаке из седла было тепло и уютно, но нужно было привыкнуть не ворочаться. Сводка
Ну давай, прилетишь вечером.
Она мазнула по нему ничего не выражающим взглядом и пожала плечами. Могу, мол, и прилететь; мне какая вообще разница.
Когда она, ссутулившись, побрела через влажный лес, Максу показалось: не прилетит.
Но она прилетела.
При должном уходе, в покое и комфортных условиях разрыв полотнища крыла у виверны затягивается за десять-пятнадцать дней; через это время при сохранении достаточной площади крыла животное может начать подниматься в воздух. При подходящей погоде всаднику надлежит выводить виверну в самостоятельные вылеты, с контролем с земли. Ещё через две-три недели восстановления виверна может быть допущена к боевым полётам.
Самое меньше три недели; куда чаще от месяца до полутора. Всё это время всадники, конечно, продолжали работать и летали на других зверях. Драконов и вовсе меняли едва ли не каждый вылет, они считались общими, и им всем старались давать примерно равную нагрузку по времени в воздухе и грузам. В боевых вылетах сработанность всадника с конкретным животным была важнее, но и там бывало всякое; и, разумеется, никаких отпусков по уходу за виверной в месяц длиной на фронте не бывало.
Но Макс больше не был на фронте. Он всё ещё числился клиновым дивизиона, но теперь с приставкой «почётный», что давало ему возможность заходить на базы и что-нибудь там делать, но не несло с собой никаких особых обязанностей, кроме того, чтобы периодически работать лицом и давать для газет пафосные интервью. Народный герой Максимилиан Серра жил в двухкомнатных апартаментах в служебной гостинице и проводил свои дни, возясь со зверями.
И мог позволить себе провести сколько угодно времени на природе, с мохнатой пациенткой наедине.
Тишина, покой, лесной воздух, никаких глупых вопросов, простой быт и вместе с тем ясное занятие, это было, по правде, много лучше всего того, что мог бы прописать доктор из городского лазарета. Это было, кажется, именно то, что Максу и было нужно. К тому же, он с самого начала не хотел оставлять Рябину, тем более с какими-то лентяями с задрипанной метеостанции.