Ребята, я лучше пойду сказал очкастик.
Подожди! Приземистый Олег шагнул к Саньке. Ты! Отдай деньги. Мы уйдем.
Санька ждал, когда они обозлятся. С тихими, покорными в драку не очень тянет, а когда злы на тебя, то поднимается ответная злоба, угарная и слепая, и можно бить их всех, и гнать, гнать, покуда силы достанет, покуда не выплеснется вся злоба до капельки.
«Отдай»?! передразнил Санька и встал. А этого хочешь?!
Он уже растравил себя, и поплыли перед ним, сливаясь, лица детдомовских, душным туманом заволокло голову и тут ему помешали.
В калитку вошла старуха. Городская старуха. На ней, сутулой и дряблой, было красненькое пальтецо, как на молоденькой, и еще была шляпка, вся обкрученная черной драной кисеей. А на шее висела брезентовая полевая сумка.
Старуха быстро вошла, вприпрыжку, и быстро оглядела двор своими помаргивающими глазками. Она увидела детдомовских и всплеснула руками:
Здрасте-пожалуйста! Вы откуда взялись?
Высокий Костя смутился; да и остальные были растеряны.
Мы сказал Костя. Мы вот к приятелю Вот к нему! Он показал на Саньку.
Старуха, моргая, уставилась на Саньку, словно бы не она пришла к Саньке в дом, а он пришел к этой старухе, и она тут главная и может рассматривать его без стеснения.
Что-то я первый раз такого приятеля вижу! И давно вы подружились?
На морковкино заговенье! нахально ответил Санька и хмыкнул. Старуха опять уставилась на него.
Тоже вежливый мальчик, сказала она. Современный ребенок. Спасибо. У вас недурное знакомство. Марш отсюда, нечего здесь околачиваться! В доме, вероятно, инфекционный больной, не хватало еще заразиться! Фридрих! Я к кому обращаюсь?!
Сейчас, бабушка! покорно и торопливо отозвался очкастик. Мы уходим, уходим!..
Старуха деловито проковыляла на крыльцо, постучала в двери.
Вежливый мальчик, небрежно сказала она Саньке, твои родители дома?
Санька не поспел ответить ей и осадить хорошенько. На стук выглянула мать из дверей, закричала: «Сказано нету хлеба, нету! Ступайте прочь!..»
Что, вы хозяйка? спросила старуха, не обращая внимания на этот крик и теми же внимательными глазами уставясь на мать.
Ну, я хозяйка! Ступайте, говорю!..
Мне сообщили, сказала старуха, у вас болен ребенок. Я врач из детского дома.
Господи, опешив, проговорила мать. Извините, гражданочка Не признала Тут, знаете, ходят всякие, хлеба спрашивают, вещи меняют А у нас ничего нету Голова кругом идет!..
Старуха с какой-то нетерпеливой гримасой слушала извинения. Старуха была высокомерна. Весь ее вид значил: «Я все уже
поняла. Стоило мне взглянуть на вас, на вашего сына, как я все поняла. И не нуждаюсь в пояснениях».
Может, не будем терять времени? сказала старуха и первой вошла в избу. На пороге она обернулась: А с тобой, Фридрих, я поговорю. Ты меня слышишь, Фридрих?
Да, слышу, бабушка! плаксиво отозвался очкастик.
Отдай деньги. Нам идти надо.
Как зовут-то? сказал Санька очкастику. А? Как тебя зовут-то?
Ну, отдай, слышишь!
Федором зовут? А может Фрицем? с наслаждением сказал Санька. Ты Фриц, а? Фриц паршивый? Немец?..
Сам ты немец! Фашист ты, понял?! хрипло выговорил Олег. Этот приземистый парень, видать, не хотел бояться Саньки. Он лез вперед, на драку лез.
Обзываться? с еще большим наслаждением сказал Санька. Да? Хлебца просить? И обзываться?!
Отдай!
А вота!.. вскрикнул Санька и, не глядя, рванул поперек все деньги, все бумажки, что были в кулаке. Он не знал, что разорвет их, не думал рвать, это мгновенно пришло; он видел, как растерялись детдомовские, и сам растерялся. Вота!.. сказал он, показывая половинки бумажек. И вдруг, как будто поняв, что дело сделано и уже не поправишь и что надо стоять на своем и доказать, что так он и хотел, Санька стал рвать деньги дальше, в мелкие клочья, приговаривая: Вота! Вота! Вота!..
Детдомовские, все втроем и хилый долговязый Костя, и набычившийся Олег, и даже очкастик двинулись на него. Он увидел, что будет драка, но только не такая, как ему представлялось. Детдомовские не забоялись его. Как будто все Санькины чувства: и превосходство, и злость, и презрение, и та лихость, и свобода отчаянности, бесстрашности, что уже были в нем, все это вдруг передалось детдомовским, а Санька остался ни с чем.
Он отбежал, озираясь, схватил лежавший у поленницы топор и поднял его вперед обухом.
Давай!.. зашептал он, чувствуя, как все холодеет, умирает в нем и от всего тела остается один дрожащий, до побеления сжатый кулак с занесенным топором. Давай!.. Подходи!..
Они шли к нему. Впереди был Олег со своей наклоненной лобастой головой, с отвращением и яростью на крупном худом лице. Олег видел занесенный топор, понимал, что Санька ударит, и все-таки надвигался, выговаривая свистящим шепотом:
Нет, ты фашист!.. Ты фашист!..
Так?.. забормотал Санька вне себя, сквозь закушенную губу. У меня батю на фронте А, гады!..
Стой! внезапно проговорил Костя. Он длинной рукой остановил Олега, взял за локоть.
Пусти!! Я ему
Стой!
Костя шагнул вперед, вплотную к Саньке и стал перед ним. Потом сказал: