Ты сообрази, сказал Суетнов. Там же дети. Дети голодные сидят!
А у меня кто не дети? Волчата лесные? Если я сковырнусь по дороге, утону моим-то детям куда? Тоже в сиротский дом?!
Катерина Пенькова с тобой поедет. А у нее четверо.
Ее дело, отозвалась мать глухо. Пускай едет. Видать, не шибко-то любит.
А в детском доме сто двадцать! сказал Суетнов.
Да хоть тыща! закричала мать. А это мои! Даже зверь своего детеныша не бросит! Вот ты, ты на моем месте поехал бы?! Чего уставился? Чего шары-то выкатил?!
Суетнов отвел глаза. Он не обиделся и не озлился на этот крик. Наверно, он просто понял, что не надо уговаривать, не надо угрожать, не надо подбадривать фальшивой веселостью.
Я бы поехал, сказал он и протянул, высунул из-под бушлата коротенькие культи. Рукава на них были подвернуты до локтей и зашпилены булавками. Если бы мог. А то Шапку перед тобой снять не могу.
И мать опомнилась. Она оглянулась растерянно, будто спросонок, будто не узнавая где она и что с ней, а потом узнала, увидела, и полешко покатилось у ней из рук. Все было в какую-то долю минуты.
Не обижайся, Григорий Иваныч, прости
Я бы за всех работал, сказал Суетнов. Один бы воевал за всех. Такое у меня в душе кипит. Двадцать лет пройдет не успокоюсь, не отойду
Мать стояла, прижав к губам уголок своего черного полушалка. Она была совсем высохшая. И полушалок на ней был старушечий, заношенный, пыльный, и костлявая рука была сухая и легкая, и лицо с выступающими скулами, с обтянувшимся лбом, с тонкой вощаной кожей было иссохшим.
Поедешь? спросил Суетнов.
Она молчала.
Не как председатель приказываю. Как человек прошу Как друг Степана твоего прошу.
Она молчала.
Даша!
Кабы не сказал про Степана, сказала мать, может, поехала бы Я Степану обещала детей сберечь. Заклинал он меня, в каждом письме про них спрашивал Любил очень. Не поеду я, Григорий Иваныч. Не проси. Если не полегчает младшенькому в больницу его понесу.
В пустой тишине заскрипела калитка. И мать, и председатель, и Санька обернулись. Обернулись безотчетно и все-таки с облегчением; всем было ясно, что разговор кончен, только каждый и мать, и председатель, и даже Санька боялся признаваться в этом. После разговора как будто затянулся невидимый узел, не отпускавший их. И нужен был кто-то чужой, посторонний, чтобы развязать узел.
На двор вошли трое ребят. Они были в обыкновенной одежде и выглядели обыкновенно, только Санька сразу понял, что они городские, детдомовские. На городских даже обыкновенная одежда казалась чудной и все было не как у людей.
Вам чего? нахально и грубо спросил Санька с тем выражением, с каким в деревне все разговаривают с цыганами и побирушками.
Хлеба не продадите? спросил один из троих.
Нету! закричала мать. Ничего нету! Нагнали вас, икуированных, а тут самим жрать нечего! Ступайте прочь! И торопливо побежала в избу, не оглядываясь, и дверью хлобыстнула так, что закачался деревянный желоб под стрехой.
Суетнов исподлобья смотрел на детдомовских, потом повернулся и тоже пошел со двора, и тоже в сердцах пихнул ногой калитку.
Детдомовские ждали терпеливо. Один был худой, очень длинный, с той прозрачной бледностью в лице и руках, какая бывает у картофельных проростков, вытянувшихся в погребе. Второй был тоже
худ, но зато приземист, широк, и было в нем что-то нервное, упрямо-драчливое, отчаянное. Третий, чернявый, не то еврейчик, не то цыган, был в очках и стоял позади всех, побаиваясь.
Ну, чего ждете? еще грубей и нахальней крикнул Санька.
Хлеба!
Сказано вам!
Так везде говорят, а после все-таки продают.
А деньги есть?
Вот Один из них, приземистый, протянул деньги, зажатые в кулаке.
Дурак, сказал Санька. Легко отдаешь. А если я отберу эти деньги?
Как это?
А вот. Взял да и в карман.
Брось шутить, сказал высокий. Не надо.
А кто докажет? Выгоню вас отсюдова и кончено!
Отдай, буркнул приземистый.
Возьми-кась, улыбчиво проговорил Санька, ощущая, как растет в нем ехидная злость, и сознание превосходства, и непонятное презрение к этим троим. Ну? Попробуй!
Отдай! попросил высокий вежливо. Не нужно. Отдай, нам некогда. Он кивнул в сторону очкастого. Это вот его деньги.
А чего он молчит? По-русски не понимает?
Понимает.
А он понимает, отчего коза хвост поднимает?
Ну, хватит, не выдержал приземистый. Надоело. Нас про это везде спрашивают.
А скажи: почему? Санька ткнул пальцем в очкастого.
Она в туалет хочет, покорно ответил очкастый, и было заметно, что он привык к насмешкам. И если спросить второй раз, третий раз, он ответит так же покорно.
Ишь ты! протянул Санька. А сам в туалет не хочешь? Тебя как звать?
Высокий поднял свою прозрачно-бледную, влажную руку:
Меня зовут Костя. А это Олег, и он показал на приземистого.
А четырехглазого? спросил Санька. Он чего, знакомиться брезгает?
Его зовут Федор, сказал высокий. Федя.
Очкастик отвернулся. Одно стеклышко в очках у него было разбито, и через трещину глаз казался кривым. А второй глаз казался особенно выпуклым и мокро-блестящим.