А как там Зараза моя? спросил я обеспокоенно: жалко было бы лишиться скотины, даже такой пакостной.
Да к нам-то на двор ни одна тварь не зашла, ваша милость. У нас, милостью Девяти, и своя ограда хороша, и ворота накрепко запираются. За чужое ведь, случись чего, отвечать, торопливо ответил трактирщик.
Я кивнул, он успокоенно перевёл дух. Эк он меня боится так и ждал, похоже, что я, не разбираясь, кто и в чём виновен, кинусь судить и карать направо-налево. Это у графа Ансельмо младший сынок таков, тот, который числится сеньором здешних мест, или это Морт по себе оставил такую память? Да в таком случае на меня с моими торгашескими привычками будущие подданные молиться будут. Да-да, гоблины, лягушки, тритоны, цапли и кулики ежевечерне будут петь мне хвалу. У лягушек, кстати, должно неплохо получаться. И у Сагиттиных котов тоже.
Я помылся, переоделся в чистую смену, взял взаймы для Астры платье трактирщицкой дочери, а самой хозяйке платья вручил целый ворох грязного, потного, пропитавшегося болотной водой тряпья. Положив сверху мелкую серебряную монетку со словами: «А это тебе, красавица. Не мужу, не отцу тебе». Она вспыхнула, но быстрым вороватым движением сунула монету куда-то за пазуху. Девятеро знают, что она подумала то есть, догадываюсь, конечно, и ничего не имею против: бабёнка молоденькая, ладная, чистоплотная что ещё нужно на пару ночей? Астру я после мытья заставил задрапироваться простынёй до самых ушей я ж её нанял, мне и полагалось следить за её добропорядочным поведением. Но когда я велел ей одеться, а не расхаживать по деревенскому трактиру, словно по какому-нибудь "Пенному облаку", она на новенькое, добротное, без единой латки платье посмотрела с таким кислым видом, словно её пытались обрядить в рубище отшельницы из ордена Пустынниц.
Надевай, не кривись, хмыкнул я. Потерпишь денёк, наши женщины всю жизнь в таком ходят.
По горам в таком не полазаешь, буркнула она.
До ближайших гор неделя пути по болотам. И вообще, звёздочка моя, ты ещё четыре дня у меня на службе, делай что велено. Или мы расстаёмся тихо и мирно, не питая недобрых чувств друг к другу?
Не обедали ещё, возразила орчанка, неохотно напяливая платье прямо на голое тело. А день пока что не кончился. Сегодня ты ещё меня кормишь.
Резонно, вынужден был согласиться я.
Но спокойно пообедать мне не дали. Я заедал жаркое черешней, когда прибежал какой-то парнишка, путающийся в рясе послушника, словно всего день-другой, как надел её, и залопотал, что святая мать Иветта желает видеть меня, и прямо вот сей же час. Смотрел он на меня при этом большими несчастными глазами и явно не знал, кого ему бояться больше страшного колдуна, швыряющегося куда ни попадя молоньями, или жрицы, которая спросит, ещё как спросит с него за невыполненное поручение.
Я пойду с тобой, немедленно заявила Астра.
В храм Девяти?
А нельзя?
Я усмехнулся, демонстративно окинув её долгим взглядом: платье оставляло открытыми голени аж до половины (хозяйская дочка весьма уступала в росте орку со Злого хребта), однако это полбеды, потому что из-под подола торчали голенища грубых сапог. Но под одеждой совершенно явно не было вообще ничего, даже короткой рубашки, не то что нижней юбки, да ещё и неровно обрезанные волосы после мытья торчали, как прутья в вороньем гнезде.
Женщинам с непокрытой головой нельзя, наставительно проговорил я, опустив вряд ли понятные для орчанки мелочи вроде нижних юбок.
Ну, так я платок попрошу, удивилась она моей непонятливости. В храм сходить неужели не дадут?
Платок ей, конечно, дали. Как же, длиннозубая девица собралась в храм истинной веры!
Та самая трактирщицкая дочка (Дана? Дина? Как же её?) немедленно притащила настоящий «мануфактурский» платок с розами, похожими на коричневые капустные кочаны, и лично повязала его так, чтобы полностью спрятать под ним бесстыдно короткие волосы Астры. Ещё и суконную безрукавку заставила напялить, с вышивкой и речными ракушками по вороту и подолу нижнюю юбку то ли пожалела, глянув на подол, цепляющийся за голенища сапог, то ли побоялась связываться с дикаркой, которая спокойно разгуливает по трактиру чуть ли не голая.
Мальчишка-послушник страдал, мялся, но поторапливать нас не смел, только шумно вздыхал и смотрел тоскливо. А вот матушка Иветта меня удивила, и весьма: служители Девяти нашего брата обычно не жалуют. На мага, пришедшего в храм помолиться и оставить пожертвование, сплошь и рядом смотрят так, словно он тут единственно для того, чтобы поглумиться над святынями. И взглядом, и выражением лица, и мелкими, неосознанными телодвижениями почти любой жрец даёт понять магу: «Убирайся отсюда, проклятый безбожник, тебе здесь не рады». Так вот, матушка Иветта была мне рада. Когда я вошёл в маленькую сельскую часовенку, по откровенно просветлевшему лицу жрицы разлилось такое облегчение, словно меня сам Торн, покровитель путников, к ней послал.
Сир Алекс, выдохнула она, теребя простые деревянные чётки, благодарю вас, что пришли.
К вашим услугам, святая мать, я поклонился. Не как жрице, пожалуй, а вполне светски: матушка Иветта красавицей не была, но по породистому личику, а ещё больше по осанке, по взгляду, по манере держаться ясно было, что она, мягко говоря, не крестьянка. Вот только жреческий балахон на ней уже лоснился местами от старости, а на локтях и вовсе был аккуратно подштопан. И покрывало на голове заметно протёрлось на привычных сгибах, в любой момент начнёт расползаться непоправимо. Мне прямо неловко стало за графа и его младшего сыночка. На крестьян своих им плевать, лишь бы подати платили, но служителей Девяти оставлять без всякого внимания это вообще как? И куда смотрит его святейшество? Или королевского казначея укорять в небрежении это вам не магов шпынять?