Всего за 120 руб. Купить полную версию
Она повернула голову там, в углу комнаты, на раскладушке, сидел малыш и, не дыша, разглядывал её.
Ты кто? Ты моя мама? Ты нашлась, ведь правда? Я же знал ты меня найдёшь! наклонив головёнку, затараторил он.
А я тут терпел-терпел и пошел туалет искать. Там какая-то бабушка мне свет включала и спрашивала, как зовут. И обещала омлет пожарить. Слышишь, пахнет как? Ты молчишь почему немая, да?
Наташа, трясясь от смеха, скатилась со своего диванчика и подползла к мальчику. Ей почему-то захотелось стать такой же маленькой, а не нависать над малышом с высоты своего роста. Подчиняясь какой-то неведомой силе, она положила голову ему на колени и увидела снизу, как бьётся синенькая жилка на его прозрачном виске. Как птичье горлышко
Наташа, трясясь от смеха, скатилась со своего диванчика и подползла к мальчику. Ей почему-то захотелось стать такой же маленькой, а не нависать над малышом с высоты своего роста. Подчиняясь какой-то неведомой силе, она положила голову ему на колени и увидела снизу, как бьётся синенькая жилка на его прозрачном виске. Как птичье горлышко
Петров, Лохматик и другие
Юлька и сейчас уверена: кричали они вместе, не родившийся ещё её сынок и она. Ребёнок оттого, что страшно и больно, она оттого, что страшно и больно ему. А когда просто страх и боль умножились на страх и боль в квадрате, и Юлька поняла, что этого ужаса им все-таки не вынести, ребёнок вдруг, как пловец со стартовой тумбочки (почему-то ей так и представилось), оттолкнулся ножками и вплыл в этот мир. Взял старт, словом. Одна, две, три минуты новой жизни, и они уже не были той вечностью, до которой их растягивает адская предродовая мука, они словно побежали вперегонки, лёгкие такие, невесомые и только в теле её отдавались уже затихающей болью. Вот и кончилось всё, слава Богу.
Да нет, милая, всё только начинается, Юлька тихонько провела рукой по странно плоскому животу.
Смотрите, мамаша.
Фиолетовая тряпочка, повисшая в руке акушерки и издающая слабое попискивание (как, она же явственно слышала его зычный голос внутри себя!) и это ее ребёнок?! Это кусочек её ткани, крови, сосудов, её жизни! Это её вселенная, её бессмертие, это Но почему он молчит? Дышит ли, живет? Мысли путались, громоздились, сталкивались одна с другой, а Юлька лежала свои положенные два часа в родовой и отлично понимала, что эти часы самые лёгкие и беззаботные из всей оставшейся ей жизни. Всё только начинается, милая! Вокруг суетились, измеряли ей давление, спрашивали телефон мужа, а они с сыночком лежали, как в нирване, уже разделённые природой, но ещё не разлученные людьми.
Потом она увидела своего сына лишь через сутки. Замотанный по уши в накрахмаленную до жестяного грохота минздравовскую пелёнку, он спал: глазки прикрыты, дыхание струится тончайшим волоконцем, не сразу и почувствуешь. И, между прочим, не проявлял ни малейшего желания перекусить.
Из четырёх мамаш, волею случая сведённых вместе в палате роддома, лишь единственная счастливица вовсю кормила своё крупнощёкое чадо грудью, как и положено природой. Остальные ей тихо завидовали. У каждой женщины этот нехитрый, казалось бы, процесс наступает по-своему, по-разному. Юлька, уже несколько дней лениво плывшая по волнам послеродовой эйфории, глупо прошляпила приход рвущегося наружу естества. А тут тебе и дикий озноб, и сумасшедший скачок температуры Спохватившись, она попыталась заставить сына хоть немного облегчить её участь, но крохотуля, недотягивавший и до трёх килограммов, вяло жевал сосок и, выплюнув его через минуту, умиротворённо засыпал.
Просыпайся, миленький, умоляюще шептала Юлька, ну не спи, поешь, ведь это так вкусно!
Хоть плачь спит себе, не понимая, как ей плохо и неуютно один на один с этой проблемой. «С первых дней уходишь от ответственности», смотря на спящего сына, с грустью думала Юлька.
Жалкие попытки сцеживаться ни к чему не приводили: боль становилась такой, что Юлька от жалости к себе начинала тихонько поскуливать и бросала это занятие, а на призывы товарок: «Сцеживай, сцеживай!», уныло махала рукой. Обнаружила ее ничуть не помягчевшую, устрашающе багрового цвета грудь ординатор Оля.
Допрыгалась, неумёха!
И, не обращая внимания на жалобный Юлькин вид, добавила:
Пойдем, я тебя так расцежу, струя будет в другой конец комнаты бить.
Её спасали все, кто в тот момент находился в роддоме. Поочередно мяли, давили невероятно болезненные железы, а Юлька, мокрая от боли, зажав зубами полотенце и едва не теряя сознание, боялась даже взглянуть на то, что когда-то было её гордостью, а теперь превратилось во что-то чужое, во что-то такое, что отупевший от боли мозг отказывался признавать за своё.
Вот тогда и появился Петров. Почему Петров? У него были такие ярко-рыжие, удивительно апельсиновые вихры, что Юлька сразу же вспомнила своего одноклассника, Лёшку Петрова, обладателя такой же роскошной, абсолютно натуральной шевелюры. Кроме этого достоинства, Петров-младенец имел и ещё одно: он весил на целый килограмм больше Юлькиного заморыша. И эту разницу в весе она почувствовала сразу, как только Петров, недолго думая, разинул рот и смачно жевнул её опухший сосок. Прошло уже минут двадцать, но оторвать его от груди было невозможно. И Юлька, обмирая от ужаса, попыталась слегка зажать крошечный носик пальцами. Через несколько секунд она сдалась ей не хватило духу смотреть, как, синея без воздуха, продолжал этот рыжик судорожно глотать драгоценные капли. Но на исходе были и собственные силы, едва сдерживающие её от желания всё бросить и залезть на потолок, спрятаться хоть там от терзающего грудь огня. Наконец, Петров уступил, устало отвалился, при этом открыл глаза и посмотрел на Юльку. Ей стало не по себе от этого его немладенческого, вполне осмысленного взгляда, наполненного какой-то всамделишной строгостью.