Всего за 120 руб. Купить полную версию
Когда неизвестные люди, толкаясь и матерясь в узеньком коридорчике, внесли и поставили на стол гроб, Наташа, вжавшись в угол комнаты, поняла: мама ушла. Ушла насовсем, не простившись, лишь проведя ладонью по её волосам, ласково взлохматив чёлку и произнеся: «Не дожила я»
Сердце тупо толкнулось в груди. И Наташа побрела по бесконечному, усталому коридору. Впереди свет тусклой лампочки, направо дверь впалой глазницей. Больничный запах, вязкий, белый, набивался в ноздри, застревал в лёгких. Наташа открыла дверь палаты и вдруг отчётливо увидела: над маминой койкой, тряся головой, склонилась Смерть и мотает, мотает клубок, и нить эта скользит одинокая, как дыханье короткого сна
Но ведь мама ушла, не простившись. А если не прощаются, значит, хотят непременно вернуться. Вернуться, чтобы жить
«Жить!» Просыпаясь вновь и вновь все эти годы от своего собственного крика, Наташа запрокидывала залитое слезами лицо и долго-долго, не мигая, смотрела в потолок, проходя взглядом каждую его трещинку. Слёзы высыхали, и рождалось какое-то трезвое, мудрое понимание: для неё наступило время, когда закончились прописи, чёткие линеечки, по которым можно было, не слишком задумываясь, старательно выводить крючочки и палочки, переплетающиеся в крепкий канатик.
«Жить!» Просыпаясь вновь и вновь все эти годы от своего собственного крика, Наташа запрокидывала залитое слезами лицо и долго-долго, не мигая, смотрела в потолок, проходя взглядом каждую его трещинку. Слёзы высыхали, и рождалось какое-то трезвое, мудрое понимание: для неё наступило время, когда закончились прописи, чёткие линеечки, по которым можно было, не слишком задумываясь, старательно выводить крючочки и палочки, переплетающиеся в крепкий канатик.
За него она и держалась цепко всю свою сознательную жизнь. И вдруг прочная, казалось бы, нить оборвалась, выскользнула из рук, и перед ней новая, чистая, не разлинованная страница: хочешь вдоль пиши, хочешь поперек. И листочки, на которых оставит свой автограф судьба, уже не переписать набело. И нет той резинки, что может стереть мучительные строки изломанных надежд, сомнительных полуправд, нелепостей и неудач.
Наташа именно тогда научилась смотреть на себя словно со стороны. И слушать изнутри. Иногда ничего не видела и не слышала Как она в те страшные дни не пошла ко дну щепка в водовороте, которую швыряет из стороны в сторону? Всплывала и вновь захлёбывалась в каком-то пофигистском угаре, шлялась по компаниям малознакомых людей. Даже роман закрутила с мужем подруги, так, от скуки. По инерции училась в институте, виртуозно списывая на экзаменах с толстенных учебников
Отца ждала только с одним желанием: гордо выставить его за порог. Когда он позвонил, открыла дверь и устало, сама не понимая, что делает, прислонилась к его плечу. Почувствовав, как затряслось, заклокотало что-то у него внутри, отшатнулась: «Ты плачешь?»
Сгорбленный, постаревший, он достал неизменную пачечку денег, положил на тумбочку, пробормотал: «Ты взрослая» и молча выскользнул за дверь. Наташа долго растерянно смотрела ему вслед и опомнилась только от соседкиного окрика: «Ну что дверь-то не закрываешь? Не май месяц, чай!» Больше отец не приходил. Никогда
Наташа отошла от окна, постояла секунду в задумчивости, потом, будто решившись на что-то, выскочила в коридор, сдёрнула с вешалки куртку и, осторожно прикрыв дверь, выбежала на улицу. «Быстрее, быстрее», подгоняла себя, ещё не до конца осознав, зачем ей это нужно. Тётка с малышом уже заворачивала за угол дома. Наташа подлетела к ним сзади, схватила малыша в охапку и помчалась к своему подъезду. Раздался жуткий визг, потом грузный топот: неповоротливая баба пыталась бежать за ними.
Да где там! Наташа юркнула в свой подъезд, буквально взлетела на второй этаж, захлопнула дверь и вжалась в неё, боясь даже дышать.
Сколько так простояла: пять, десять минут Но лишь напряжённая, наливающаяся звоном тишина обволакивала её со всех сторон, как ёлочную игрушку вата. Ребёнок тоже был как-то странно тих и неподвижен.
Наташа осторожно разжала тонкие ручонки, обхватившие её за шею, поглядела мальчику в лицо. Спокойно и ровно посапывая, он спал, уснув, видимо, в ту же секунду, как только Наташа подняла его на руки.
Ей вдруг стало так страшно, что, задыхаясь от внезапно накатившегося ужаса, она медленно съехала по стене на пол и, привалившись головой к двери, застыла, судорожно прижимая к себе малыша. Какой-то липкий спрут вползал в душу, леденящими щупальцами опутывая сердце, и оно перестало биться. Наташа упёрлась рукой в пол, закричав про себя: «Ты что!», её тут же вырвало, и спрут отпустил свои лапы.
Кошмарная тошнота отступила, и внезапно до конца осознав, что, собственно, произошло, она, словно отряхивая с себя остатки страха, помотала головой, потом медленно-медленно поднялась с пола, оставив так и не проснувшегося малыша на коврике у двери, и побрела в ванную за тряпкой
Едва приоткрыв глаза и вбирая в зрачки мутноватую белёсость утра, Наташа ощутила какую-то светлую радость, и вдруг ей захотелось её, эту радость, потрогать, прижаться к ней, не отпуская ни на миг.