Всего за 120 руб. Купить полную версию
Мразь, скотина такая, ублюдок, придушить тебя мало! Чё спотыкаешься, урод? Чё спотыкаешься, спрашиваю?! Спать он хочет! Щас вот тут под кустом брошу спи, сколько влезет!
Наташа выглянула в окно. В неярком свете фонаря увидела, как мимо дома какая-то баба волочит за руку мальчишку лет пяти, проклиная его на чём свет стоит.
Она никогда не могла слышать тупую, бестолковую брань, видеть, как унижают кого-то, радуя чужие уши словами, от которых хочется умереть. Ведь есть же люди с них, что с гуся вода. Ну поорут, пообливают друг друга дерьмом, да и разойдутся как ни в чём не бывало.
А Наташка, если вдруг оказывалась свидетельницей подобных «откровений», бессознательно втягивала голову в плечи, будто именно на неё сыпались эти слова-булыжники, и чувствовала чуть ли не физическую боль от барабанящих по темечку тяжёлых камней.
«Господи, зачем она так?» в отчаянии думала Наташа, день изо дня наблюдая, как кричит на её больную мать соседка по коммунальной квартире Валентина. Визгливый голос толстухи слышался уже с утра, когда она, громко топая и чертыхаясь, замотанная в непонятного цвета засаленный халат шла на кухню и с грохотом шваркала помятый и такой же засаленный чайник на конфорку плиты.
Потом доставала из потайных недр необъятного халата, в который намертво вонзил свои когти запах застарелой кошачьей мочи, очки с одной дужкой, цепляла их на нос и пока на кухне никого не было, шмыгая носом и напевая: «Что тут у нас прячут-то? От меня-то не спрячешь!», открывала дверцы чужих шкафов и, хищно оглядывая полки, шарила короткопалой жирной ладошкой в их недрах. Если кто-то заставал её за этим занятием, начинала визжать и плеваться с такой яростью, что непрошеный визитёр с позором ретировался из кухни, забывая зачем он туда вообще шёл.
Потом доставала из потайных недр необъятного халата, в который намертво вонзил свои когти запах застарелой кошачьей мочи, очки с одной дужкой, цепляла их на нос и пока на кухне никого не было, шмыгая носом и напевая: «Что тут у нас прячут-то? От меня-то не спрячешь!», открывала дверцы чужих шкафов и, хищно оглядывая полки, шарила короткопалой жирной ладошкой в их недрах. Если кто-то заставал её за этим занятием, начинала визжать и плеваться с такой яростью, что непрошеный визитёр с позором ретировался из кухни, забывая зачем он туда вообще шёл.
Наташа затыкала уши и видела только разинутый, оскаленный рот толстухи.
Мама, ну почему ты молчишь, плакала потом. Почему не можешь накричать на неё, чтобы она боялась? Ненавижу-у-у
Мать, худенькая, болезненная женщина, долго гладила её вздрагивающие плечи и тихо успокаивала:
Милая, не надо Я ведь женщина. Я вольная птица вспорхнула и улетела. А сердце и так в шрамах, зачем же ещё один, расплата за что?
Так же тихо, улыбаясь, говорила она и с приходившим изредка к ним Наташиным отцом, а когда он, никогда не теряющий голову, произносил заготовленные фразы отретушированным голосом и уходил, она повторяла: «Всё пройдёт, даст Бог! Или уже прошло»
И склеенный Наташей сказочный бумажный домик, последнее пристанище надежды («Здесь мы будем жить втроём: мама, папа и я»), сминался в бесформенный комочек ну почему, почему, мама?
Кто скажет, где оно, место на этой планете для двоих, изучивших друг друга от макушки до пяток, не принявших и не понявших чужой сути и завязших в непонимании, как в болоте? Столько лет говорить на разных языках
И селилась в детском сердечке печаль, чёрным мягким котёнком сворачивалась в клубок.
Что ж, нам всем нужны какие-то подпорки и подставки, будто оправдываясь, приговаривала мама, пряча тоненькую пачечку денег (подачка! презрительно думала Наташа). Да-да, чтоб гордость не рухнула и не придавила бы своей тяжестью нашу совесть. Да и у кого она, доченька, чиста? Чуть копни, а на дне души хлопья, как та свалявшаяся пыль под диваном, где давно не мыли пол.
Не осуждай добавляла мягко, а по ночам Наташа, чувствуя, как от сердца отваливается маленький кусочек, слышала, что мама плачет. Наверное, именно тогда она поняла: можно произносить сколько угодно клятв в вечной любви, но если в один прекрасный день ей выставят счет, то то
Задыхаясь от детского своего максимализма, Наташа мысленно уходила, не возвращалась, навсегда, навеки, гордо Она Вот завесила бы в доме все зеркала. В знак траура по умершей любви.
Валентина, шмыгая носом и причитая, накинула на зеркало простыню. Слёзы ручьем лились из её припухших глаз, она вытирала их тыльной стороной ладони, забывая, что в кулаке держала скомканный платочек, громко вскрикивала и, хватаясь за голову, мотала ею из стороны в сторону с такой силой, что, казалось, сейчас просто оторвёт.
Вместо вечного засаленного халата на ней было вполне приличное чёрное платье, седые космы она прибрала и заколола простеньким пластмассовым гребнем, на раздутые венозные ноги натянула чулки в резинку, которые хранила ещё с нэповских времен. Она то застывала громоздким изваянием у кровати, то раскачивалась из стороны в сторону и выла: «Ой, да на кого ж ты нас покинула, подруженька дорогая!» так жутко, словно умершая Наташина мама приходилась ей единственным дорогим человеком, а не соседкой, с которой она лаялась последние 30 лет. Горе её было неподдельным и страшным.