Всего за 200 руб. Купить полную версию
Бегите в игровую, сейчас к вам придет фрау Луиза
Доктор Кроу пила кофе на нижней кухне, следя за воротами, ведущими к шоссе на Де-Кастри. К моменту появления спецтранспорта и Констанца, и ее шофер должны были сидеть в кабине доджа. Роза вспомнила трогательные, немного вьющиеся, рыжеватые волосы мальчика:
Лючия говорила, что у Россо были серые глаза. И у Натали серые. Все будет хорошо, через месяц мальчик окрепнет. Мы улетим отсюда, не дожидаясь Эйтингона. Натали тетя Поля, она его вырастит. Она оправится, расцветет, выйдет замуж. Она еще девочка, двадцать четыре года. Пусть сначала поживет у нас, в Мон-Сен-Мартене Роза вздрогнула.
Зашуршал синий, лабораторный халат, повеяло крепким табаком и кофе. Лицо Констанцы, в полутьме коридора, было неожиданно бледным, она кусала тонкие губы:
Я никогда ее такой не видела, поняла Роза, что-то случилось оглянувшись, доктор Кроу вложила в ее руку свернутый на советский манер треугольник записки:
Роза, Степан здесь. Она прилетел за мной, Роза, то есть за нами тонкие пальцы Констанцы подрагивали:
Я знала, что он жив. Он говорил, что пока мы вместе, смерти нет она сцепила руки:
Эмоции. Успокойся, и все расскажи Розе прислушавшись к тишине в детской, она кивнула в сторону нижней кухни:
Крестник мой спит, можно выпить кофе. Роза, все закончилось, все сунув треугольник в карман бархатного халата, Роза пошла за ней.
Татарский пролив
Белая лампа, вспыхнув, резанула по глазам холодным светом. Питер, невольно, поморщился.
Попав раненым в руки немецких танкистов, в Рётгене, он пришел в себя в военном госпитале, в отдельной, охраняемой палате. Тамошняя служба безопасности, не обременяя себя расследованием дела, быстро выписала дезертировавшему из рейха, наемному рабочему, срок в концлагере. Питера отправили в Дору-Миттельбау, на восток, даже не долечив, как следует.
Крепкие, бесцеремонные пальцы, повернули его голову в профиль. Сержант, в знакомой Питеру форме внутренних войск МГБ, принес в палату фотоаппарат, со штативом. Фотограф появился в сопровождении человека средних лет, в хорошем штатском костюме. Непроницаемые, внимательные глаза, напомнили Питеру о следователе из гестапо, в госпитале:
Тогда меня тоже фотографировали. Должно быть, моя папка до сих пор лежит в архивах службы безопасности. Или документы сожгли, в Доре-Миттельбау, перед наступлением союзников, или в барак, где они хранились, попала бомба. Но в Москве ничего такого ждать не стоит
Питер понимал, что у него осталось отчаянно мало времени.
В палате не повесили календаря, железные ставни закрыли наглухо, однако он чувствовал, что недолго пролежал в забытье. Он не мог потрогать лоб, запястья охватывали наручники, но Питер ощутил, что температура спала:
Жара больше нет. Я простужен, однако, вроде бы, обошлось без воспаления легких. Мне, скорее всего, вводили пенициллин. Может быть, даже с моих заводов
Он кашлял, из носа текло, но тело не разламывало болью. Украдкой осмотрев себя, Питер не обнаружил никаких ранений:
Только ссадины и царапины, и кандалы на меня пока не надели. Впрочем, еще все впереди по его расчетам, шло шестое ноября:
Завтра праздник, потом выходные. Путь отсюда в Москву долгий, даже по воздуху. Может установиться нелетная погода. Но нельзя на такое рассчитывать, как нельзя ожидать, что рапорт этого чекиста о инциденте, попадет в руки Журавлеву крестик с Питера не сняли, фотографировали его тоже с распятием:
Стоит Кепке увидеть мои снимки, как он, немедленно, примчится сюда. Я сгину на Лубянке, на что я не имею права. Я должен вернуться, я обещал Марте Питер не хотел заниматься самообманом:
Один я Констанцу никак не выручу. Глупо думать, что отсюда меня отправят в Де-Кастри. Ясно, что здешняя база находится недалеко от строительства тоннеля, но чекист меня никуда не пошлет, до прибытия вышестоящего начальства, из Москвы сержант, фотограф, отдавал приказания на русском языке, Питер подчинялся:
Это безопасней. Пусть они считают, что я власовец, или белоэмигрант. В таком случае мой акцент объясним, а у Власова, как и в СС, служили коллаборационисты, из Прибалтики с него сняли отпечатки пальцев, испачкав руки черной, липкой краской.
Чекист принес папку, серого картона, с веревочными завязками. Именем папку не отметили. Питер не представился и в ответ на прямой вопрос. Он сжал губы, упрямо глядя в стену. Пробормотав что-то себе под нос, чекист поставил прочерк, в соответствующей графе, на грубо отпечатанном протоколе допроса. Фотограф суетился, собирая штатив. Питер вспомнил движение пальцев, по запястью:
Это был врач, я хорошо расслышал разговор. Кажется, заключенный врач, а не местный офицер местный офицер МГБ, пусть и в белом халате, вряд ли знал бы английский язык:
Но писал он точно по-английски. Он спрашивал, кто я такой не обращая внимания на настойчивый голос чекиста, он закрыл глаза:
Верно. Я был почти в бреду, но я все помню. Я попросил воды, чтобы выиграть время, заставить их поверить, что я русский Питер, в который раз, сказал себе, что нельзя ждать следующей недели:
У меня в запасе три дня, не больше. Эйтингон может явиться сюда, не дожидаясь конца праздников он хорошо изучил карту Дальнего Востока. Питер запомнил безопасный адрес, переданный покойным Волком Марте: