Всего за 320 руб. Купить полную версию
Кира, доктор пришёл, приподнимаясь на локтях, сказал Ворошилов. Доброе утро. У нас всё хорошо. Домой бы скорее, там без меня дела все стоят.
И он посмотрел на своё кресло возле умывальника.
Доброе, кивнул Максим. Я вас специально держать не собираюсь. Как и обещал, после второй операции десять дней, не больше.
Кира тем временем подошла к шкафу, надела плащ и туфли, поверх которых уже были бахилы.
Ладно, Мойдодыр, улыбнулась она мужу. Я на работе отмечусь, не могут без меня обойтись. А ты определись, какое кино сегодня смотреть будем. Только повеселее, а то после моей работы никакой драмы не хочется.
Она подошла к постели мужа, поцеловала его в свежевыбритую щеку, после чего вышла из палаты, на ходу глядя в экран своего телефона. Добровольский проводил её внимательным взглядом, после чего дождался, когда она закроет дверь, и спросил:
Егор Львович, я вами уже больше месяца занимаюсь. До сих пор никак язык не повернулся спросить почему она вас время от времени называет «Мойдодыр»? При чём здесь Чуковский? Вы вроде не «кривоногий и хромой». И на умывальник не похожи.
Ворошилов рассмеялся громко, искренне. И даже хлопнул ладонью по одеялу.
Не «кривоногий и хромой»? переспросил он, прекратив смеяться. Ну, тут я бы поспорил! Не поверите, Максим Петрович, к детским стихам это не имеет отношения. Я же после аварии ничего не чувствую примерно от пупка и ниже. Всё чужое. Колостома, катетер Бесполезные дыры в моем теле. А выше них все прекрасно ощущаю. Тепло, холод, руки Киры Вот она и говорит «мой до дыр», он погладил рукой по одеялу на животе. До колостомы. До катетера. А ниже всех этих дыр уж извините.
Закончив, он заглянул под одеяло, усмехнулся и посмотрел на доктора.
Н-да протянул Добровольский. Вот тебе и Чуковский.
Ему очень захотелось прямо сейчас оказаться в коридоре и не смотреть Ворошилову в глаза. Максим сделал пару шагов к двери, продолжая изображать, что заинтересован разговором, но при этом демонстрируя общую занятость и вовлеченность в процесс обхода.
Хорошо, сегодня вазелин нанесём на донорские повязки, сказал хирург, держась за ручку двери, плёнкой целлофановой обернём. Завтра оно само всё отпадёт, это он договаривал, прикрывая дверь со стороны коридора.
Вдруг из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбегает умывальник и качает головой, бурчал он себе под нос, возвращаясь в ординаторскую.
Зоя, санитарка-буфетчица, увидев доктора, заботливо спросила:
Максим Петрович, вам каши не положить? Вкусная сегодня, рисовая.
Одеяло убежало, улетела простыня, задумчиво ответил Добровольский, совершенно не расслышав вопроса. Что в маминой спальне делал умывальник?
Я говорю, кашу будете? громче переспросила Зоя. Вы же с дежурства. Не ели, поди, ничего утром.
Нет, спасибо, покачал головой пришедший в себя Максим. Каша это совсем не моё. С детства. А хлеб я возьму.
Он выхватил из контейнера несколько кусков ароматного «подольского», обогнул тележку и направился в кабинет.
Положив хлеб на тарелку, включил чайник, а потом увидел на столе смятую бумажку в пятьдесят рублей и вспомнил, как ночью его разбудил звонок Замиры, медсестры из гнойной хирургии.
Замира олицетворяла собой ту самую узбечку, что вырвалась за пределы необразованного сообщества, закончила медучилище и теперь поглядывала сверху вниз на своих соотечественниц, выносящих «утки» и памперсы с дерьмом.
Доктор, простите, что беспокою, но надо подойти, очень-очень надо, сказала она торопливо в телефон. У меня тут бабушка упала. На полу в палате сидит, я сама не подниму её на кровать. Поможете?
А охрана что, никак? буркнул Максим, понимая, что пойдёт сейчас в любом случае, чтобы посмотреть на бабушку.
Они сказали: «Это не наше дело», ответила Замира. Вы придёте?
Да куда я денусь. Сейчас, три минуты. Она головой не ударилась?
Нет, в порядке с ней всё. Только поднять не могу.
Хирург встал, потянулся, посмотрел на часы. Четыре часа двенадцать минут. Быстро сполоснув лицо холодной водой, он вышел в коридор, стараясь закрыть дверь максимально тихо.
Надо будет по пути в реанимацию заглянуть, а то я один не подниму, сказал Добровольский себе под нос. Бабка заранее казалась ему огромной, стокилограммовой.
Разбудить реаниматолога в четыре утра, возможно, было не лучшей идеей если бы его уже не разбудили чуть раньше. Дверь в ординаторской была распахнута, внутри горел свет. В реанимационном зале звонко упало на пол что-то металлическое, женский голос уверенно и отчётливо заматерился, после чего в коридоре показался Константин Небельский, заведующий отделением, который брал, в общем-то, не так уж и много дежурств по принципу «Не царское это дело». Именно Константина выпало позвать Максиму с собой в гнойную хирургию.