А в лоджии на протянутой вдоль нее веревке были развешаны для проветривания Ольгины платья, пиджаки и серые форменные мундиры Скородумова, и среди них – парадный, к которому приколоты не колодки с ленточками, а сами медали, и первой была медаль «За трудовую доблесть» – совершенно естественная для человека, чей повседневный труд связан с большим риском.
Майор сел в шезлонг, положил гипсовую ногу на маленькую табуреточку, протер очки, откинулся и улыбнулся:
– Ну-с, дорогие товарищи, я вас слушаю. С чем пришли?
Но Данька, который все время поглядывал то на мундир с медалями, то на ногу Скородумова, не утерпел и спросил:
– Где вас так?
Майор милиции вздохнул и сказал:
– На работе.
– Давно?
– Позавчера.
Ребята очень уважительно переглянулись: для раненного всего позавчера сотрудник МУРа сегодня передвигался на костылях очень мужественно.
И Митька спросил:
– А чем это?
– Счетной машинкой, – ответил раненый.
Понадобилась пауза, чтобы построить мало-мальски логичную картину, как и при каких обстоятельствах счетная машинка могла послужить в руках преступника оружием. Придя к выводу, что это могло произойти только при стычке с бандитами, напавшими на сберкассу, Эдик спросил:
– А кто?
– Я сам, – сказал майор в штатском. – У себя в кабинете.
– Это что – на Петровке, 38?
– Да, там, – сказал Ольгин папа. И тут он поймал движения Данькиных взглядов от медалей к его ноге и сразу как-то странно вздрогнул, поспешно снял очки, и взор его, такой всегда проницательный, стал заволакиваться.
Он закрыл своей большой ладонью лицо, которое в эту минуту как никогда было похоже на лицо майора Томина, и начал не то чихать, не то всхлипывать; но тут ребята сообразили, что он делает, и сами стали прыскать и всхлипывать.
– А я-то никак не могу понять, отчего вы такие подробности выпытываете: где, когда, чем, кто! – сказал, утирая слезы, Скородумов. – Я же там, на Петровке, в финчасти работаю. Экономистом. Я одну папку с бумагами стал искать на столе, а ее нет и нет. Потом смотрю – из-под бумаг ее угол, а я уже раскипятился и дернул. И не сообразил, что поверх папки стоит счетная машинка. И – грох машинку на ногу! И – производственная травма, жуть как нелепо! Перелом плюсневых косточек стопы. Это, – он кивнул в Митькину сторону, – твой дедушка тебе объяснит… Слушай, а почему я его теперь не встречаю? Мы же с ним по утрам часто до Новослободской ездили вместе.
– У него был инфаркт, – сказал Данила.
– Ух ты, какая неприятность!.. Слушайте, а может, чем-нибудь помочь надо? У вас ведь дело какое-то. В чем дело?
– Оно у нас уголовное, товарищ майор, – с ехидной улыбочкой ответил Митька. – Мы думали, это по вашей специальности, а вы – экономист!..
– Что это ты меня так величаешь? Мы же не на службе, ты – не подчиненный, – сказал Скородумов. – Для вас я Алексей Петрович.
И тут – в следующую секунду – из-за спин у ребят раздалось резко и даже грозно:
– Зачем пришли?
В дверях лоджии стояла Скородумова-младшая и сердито вертела на пальце колечко с ключом. И ясно было, что она крайне недовольна разглашением ее семейной тайны. Но этот ее угрюмый тон разом вернул ребят от дела, которое было смешным, к делу, которое было совсем не смешным.
Данила сказал:
– Варяга украли. Увезли от почты на такси. Мы его на минуту оставили, а дед Серега вернется послезавтра.
– Ох, ох, ох! – сказал работник финчасти МУРа. – Собака у добрых людей – родное существо, и после больницы такая пилюля вашему дедушке ни к чему. Надо немедленно что-то делать! Вот что: надо сразу дать объявление в приложении к «Вечерке». Давайте сочинять… Лелюшка, найди лист бумаги, карандаш, а приложение возьми на журнальном столике.
Он развернул рекламное приложение и спросил:
– Так как же тут пишут? «Куплю гараж…» «В троллейбусе маршрут 13 или 42 забыт черный чемоданчик с документами…» Вот! «Пропала собака, японский хин. Убедительная просьба знающих о ее местонахождении сообщить по телефону 289-43…» И так далее.
– А зачем его могли украсть? – проснулся Эдик.
– Продать, наверное, – сказал Скородумов.