О!увидели меня, обомлели....А мы тебя по телевизору смотрим!
Вижу я, как вы меня смотрите!
Подвал наш с Региной отделал к возвращению ее. При моих заработках, кажется, могу я себе это позволить?
Бархатный диван. Стереомузыка. Бар с подсветкой.
Неплохо!
Правда, в подвале этом раньше водопроводчики собирались, и довольно трудно оказалось им объяснить, почему им больше не стоит сюда приходить. Наоборотпривыкать стали к хорошей музыке, тонким винам. Приходишьто один, то другой, с набриолиненным зачесом, с сигарой в зубах, сидит в шемаханском моем халате за бутылочкой «Шерри».
По Регине, честно говоря, я скучал. Но и боялся ее приезда. Много дровишек я наломалс ее, особенно, точки зрения.
Конечно, ужасным ей покажется, что я из стихотворения, посвященного ей,песню сделал для хора!
И вдруг читаю однажды в газете: вернулся уже с гастролей прославленный наш оркестр! А ни Регина, ни Дзыня у меня почему-то не появились.
Звоню имникого не застаю.
Мчусь в Филармонию на их концерт.
Регина! Дзыня!
Дзыня обернулся перед концертом и вдруг меня в зале увиделпочему-то смутился. Взмахнул палочкой, дирижировать стал. Дирижирует, робко взглянет на меняи палочкой на пожилую виолончелистку указывает.
В антракте подошел я к нему:
Почему это ты все на пожилую виолончелистку мне указывал?
Дзыня сконфуженно говорит:
Хочешьпознакомлю?
Как это понимать?!на Регину смотрю.
Понимаешь,Дзыня вздохнул.Ты так доходчиво объяснял, как жениха мне Регининого изображать, что я втянулся как-то. Мы поженились.
Вот это да!
И это я, выходит, уладил?
Ловко, ловко!
Можно даже сказатьчересчур!
Пошел к себе в подвал, выпил весь бар.
Ночью проснулся вдруг от какого-то журчанья. Сел быстро на диване, огляделсявокруг вода.
Затопило подвал, трубы прорвало!
Всю ночь на диване стоял, к стене прижавшись, как княжна Тараканова. Утром выбрался кое-как, дозвонился Ладе Гвидоновне (единственный вот остался друг!).
Она говорит:
В Пупышево с завтрашнего дня собирается семинар,поезжайте туда!
Ну что же. Можно и в Пупышево. Все-таки связано кое-что с ним в моей жизни!
Перед отъездом не стерпелсоскучилсязашел в старую свою квартиру, навестить бывшую жену и Леху... Главное,говорил мне, что проблемы быта не интересуют его, а сам такую квартиру оторвал! Нормальная уже семья: жена варит суп из белья, муж штопает последние деньги.
Потом уединились с Лехой на кухне.
Плохо!он говорит.Совершенно не хватает средств!
Обещал я с «Романтиками» его свести.
Три часа у них просидел, больше неудобно былопришлось уйти. Ночевал я в ту ночь в метропробрался, среди последних, спрятался за какой-то загородкойбольше мне ночевать было негде.
Утром пошел я к Славке в гаражпоехать хоть в Пупышево на своей машине!
Но и это не вышло. Машина вся разобрана, сидит Славка в гараже среди шайбочек, гаечек. Долго смотрел на меня, словно не узнавая.
Это ты, что ли?говорит.
А кто же еще?
Чтонеужели дождь?на плащ мой кивнул.
А что же это, по-твоему?
А это вино, что ли, у тебя?
Нет. Серная кислота! Не видишь, что ли,все спрашиваешь?
Но машину собрать так и не удалось.
Пришлось поездом ехать, дальшеавтобусом. Долго я в автобусе ехал... и как-то задумался в нем. Не задумалсяничего бы, наверно, и не произошло. Вышел бы в Пупышево, и покатилось бы все накатанной колеей. Но вдруг задумался я. Пахучий портфельчик свой вспомнил. Как там хозяин-то новый,ставит его в холодильник-то хоть?
Очнулся: автобус стоит на кольце, тридцать километров за Пупышево, у военного санатория.
Водитель автобуса генералом в отставке оказался. Другой генерал к нему подошел, из санатория. Тихо говорили они. Деревья шумели.
Оказывается, генералы в отставке хотят водителями автобусов работать.
А я и не знал.
И не проехал быне узнал.
Вышел я, размяться пошел.
Стал, чтобы взбодриться чуть-чуть, о виртуозности своей вспоминать. Ловко я все устроил: тотак, этотак...
Только сам как-то оказался ни при чем!
Можно сказатьизлишняя оказалась виртуозность!
Э, э! В темпе!понял вдруг я.Всё назад!
Я быстро повернулся и, нашаривая мелочь, помчался к автобусу.
Никогда
Тяжело возвращаться домой с чувством вины после некоего трудно объяснимого отсутствия!
Выручает пес. Только откроешь дверь в напряженную, густую тишину, пытаясь хотя бы по запахам торопливо определить, что в доме нового (слов тут дождешься еще не скоро!), как сразу же радостно слышишь, как он, клацнув когтями, торопливо сваливается с дивана, и вот цепочка цоканий быстро приближается к тебе, и вот уже он, забыв об остром запахе псины, которого в обычное время стесняется, ликующе прыгает рядом с тобой, пытаясь достать до лица и лизнуть тебя в губы. Отчаянно, безрассудно взлетает он на высоту, в три раза превосходящую его рост, падает страшно, со стуком костей, но тут же, забыв на время о боли, снова прыгает, как пружина. Вопли боли и восторга смешиваются и дополняют друг друга.
Ну здорово, здорово!ласково приговариваю я (надо же как-то начинать говорить, и такое вот начало самое подходящее).Никому, видимо, не интересно, что за эти сутки было со мной! (Это уже попытка защиты нападением.) ...Вот единственный, кто любит меня!присев на корточки, я почесываю подрагивающую ногу развалившегося на полу пса.
И тут жена не выдерживает и произносит, как ей кажется, надменно и строго:
Можешь хотя бы погулять с псом?
Пожалуйста!скорбно произношу я.Если это некому больше сделать...
Но все внутри меня прыгает от счастья, даже руки вздрагивают, когда я снимаю с электросчетчика поводок: «Отлично! И на этот раз обошлось, все будет нормальнопес спас».
Поняв, что сейчас с ним пойдут гулять, он начинает подпрыгивать еще выше.
Ну ты, шорт бешаной!басом кричит жена, пытаясь на лету поймать его в ошейник.
Подпрыгивая, мы сбегаем с песиком к лифту. Отлично! Тайное ликование душит меня. Домой я уже вернусьумно!не после полуторасуточного непонятного отсутствия, а после трогательной прогулки с собачкой.
В лифте пес встал на задние лапы, передние вручил мне, горячо дышал, преданно глядя в глаза. Действительнотолько для него все мои недостатки не имеют значения!
Выскочив из лифта, он начал быстро-быстро скрести дверьтолчком я открыл ее: приятно чувствовать себя, хотя бы в глазах песика,всемогущим. Мы вышли в обклеенный желтыми листьями, пахучий двор. Я отстегнул поводок, и пес, шумно принюхиваясь, побежал таинственными зигзагами вперед. Я с наслаждением вздохнул, расслабился... Даправильно я рискнул! Доброта женыи восторженность песикаспасут всегда!
Блаженство мое, однако, длилось недолго. Спутник мой, надо признаться, немало постарался для того, чтобы прогулка эта вытеснила из моей памяти все мое темное прошлое. Немало пришлось поноситься за ним по всем помойкам в округе,пока он не обследует их досконально, он не успокоится. Несколько раз он надолго пропадал, потом вдруг, дразня меня, появлялся из-за какого-нибудь угла с поганой костью или свисающей тряпкой и, благополучно отметившись, снова исчезал.
Извелся я, надо сказать, неслабо (но это ведь и входило в мои планы!). Наконец он приполз к парадной на брюхе, печально поскуливая, бросая на меня снизу вверх скорбные взгляды сквозь свисающие на глаза грязные кудри. Мгновенно почувствовав, что я на него, в сущности, не сержусь, он перевернулся на спинучтобы я после всего этого чесал еще ему его помойное брюхо!
Ну молодец, молодец!я чесал его палочкой.Сволочь, но молодец... Сволочной молодец.
Домой я, как втайне и рассчитывал, вернулся уже измученный и возмущенный.
Сама гуляй со своим обормотом!бешено закричал я, швыряя поводок.
После этого я проследовал на кухню и уже надменно развалился за столом:
Дадут мне в этом доме поесть или нет?!
Ну объяснис!в дурашливой своей манере, без мягкого знака, заговорила жена.Ну, где ты ночью был? Объяснис!миролюбиво повторила она.
Рассказывать немножко долго,скорбно проговорил я (кефир с сипеньем выдавливался из бутылки).Но ты же знаешья всегда все делаю правильно! Верь мнеи все будет хорошо.