Но зачем тебе нужно столько раз напрягать нашу социальную систему, вновь и вновь проверять ее честность!взволнованно проговорила она.
Но мне кажетсяэто ей приятно!вступил я.
Гага мне подмигнул.
Ну что ты, Валера, тепер хочешь на завтрак?уже весело и дружелюбно (вот жена!) обратилась ко мне Рената.
Думаюкорочку хлеба за такое поведение!радостно воскликнул я.
Дай ему корочку хлеба... и йогурт... и сыр... и кофе свари!уже вполне сварливо скомандовал хозяин.В дорогу нам положи только питье: этомупиво, мнешвепс! Жратвы не кладикупим что-нибудь по дороге.
Чисто химический приступ жадности бушевал в моем друге.
Потом мы спустились по лестнице в прохладный и сумрачный гараж под домом и подошли к машине... Гага сосредоточенно молчалчувствовалось (и даже я проникся), что предстояло путешествие достаточно серьезное.
Мы поцеловали в разные щеки Ренатушку, положили сумки на заднее сиденье, сели сами на передние.
Пристегни, Валера, тряпочку!Рената, протянув руку, подняла с сиденья ремень страховки.
Я пристегнулся, утопил кнопочку возле стекла, блокирующую дверь,так на моей памяти поступали все серьезные автомобилистыпоерзал, поудобней устраиваясь.
Нуспокойно, Рената!Игорек поднял руку.Вечером позвоню!
С богом!Рената взволнованно подняла руку.
По наклонному бетону мы подъехали к воротам, Гага нажал пальцем кнопку радиопульта, зажатого в руке, и ворота разъехались.
Кстати...Он достал темные очки, набросил на нос.Кнопочку блокировочную вытащи!тщательно выруливая по дорожкам, отрывисто произнес он.
Пач-чему?!
Я, кажется, сказал!
Но у нас все ее втыкают.Я взбунтовался.
Но в Европе,он слегка издевательски глянул на меня,давно уже ее... никто не втыкает!
Пач-чему?!
При катастрофе... очень трудно... вытаскивать... э-э-э... тела,сосредоточенно выруливая на дорогу, ответил он.
Сначала мы ехали почти как в аэропорт.
Ты чтоуже выкинуть меня хочешь?сказал я.
А что?беззаботно откликнулся Гага.Выпилии хорош!
Настроение у нас было отличноеособенно у меня,предстояло проехать по Германии, промчаться через пространства, в которых я не был никогда!
К счастью, у последней развилки, где желтела стрелка Аэропорт, мы свернули не туда и помчались в другую сторону.
Мюнхен, знаменитый Мюнхен, что интересно, не производит впечатления города (кроме многокилометровой готической пешеходной зоны от вокзала до ратушной площади, набитой ресторанами и магазинами, где мы бушевали вчера). Чуть в сторонузаросли, луга, вдали какие-то домики и снова роща... потом вдруг, ни с того ни с сегоскопление огромных домов-параллелепипедов, машин и сноватишина.
Да, самое трудноевыбраться из города,словно прочитав мои мысли, проговорил Гага.Вроде бы кончился ужеи опять начинается.
И действительно, вроде бы шли уже перелески, и вдруг вздыбились стеклянные гиганты с надписями: Банк, Отель, на самом высоком параллелепипеде стояли белые буквы Арабелла.
Арабелла-парк,кивнул Гага,один из самых дорогих районов...
По красиво вымощенной площади шли толпы, многие из людейв экзотических одеждах, бурнусах...
Вон видишь... турки! Очень много турок у нас!озабоченно произнес Гага.А сейчас будет вообще аристократический район, но там, наоборот,все тихо, скромно, чтобы толпы не привлекать. И, кроме того, как раз над этим районом самолеты взлетают и садятся... на дикие лишения приходится аристократам идти, чтобы хоть как-то отделиться от всех!Гага усмехнулся.Вообще, надо отметить,уже лекционным тоном, словно перед своими студентами, заговорил он,престижность района на Западе вовсе не связана с близостью к центру, можно проехать через совсем завальный район, и сноваблеск!
Нет... у нас все идет строго по убывающей... по убивающей... да и центр-то еле теплится,с отчаянием думал я.
Ну вот, вроде бы вырвались. Высокий мост над бесконечным разливом рельсов, два стеклянных гиганта по обеим сторонам моста, с мерседесовскими эмблемамитонкими серебристыми колесикаминаверху... Машинная свора, словно почуяв свободу, нетерпеливо надбавила.
Ну вот... а сейчас начинается! Автобан!сладострастно проговорил Гага.
Машины почти бесшумно, но стремительно неслись в шесть рядовтри ряда с нами, три навстречу. Шоссе словно не существовало, не замечалось в своем гладком однообразиитолько вился бесконечный, без разрывов и стыков, белый приподнятый рельс, разделяющий направления.
Незаметно возник дождь. Соседи, оставляя за собой вертикальные призраки-водоворотики, ушли вперед. Гага надбавил.
Мы вырвались из дождя на сухое. Пошли ровные, чуть холмистые, подстриженные, желтые поля и красноватые, как бы расчесанные виноградники.
Изредка на каком-нибудь идиллическом холмике мелькал белый домик под черепичной крышей... именно редкостью своей они вызывали уважение: ведь один этот домик управляется с гигантским пространством.
На высоком плавном холме темнеет лес с четкой закругленной границей, словно свежеподстриженный под полубокс. Ни малейшего хлама! И не видно людейсловно все поддерживается само собой.
Вот мы влетели в аккуратненький городокчистенький костел, высокий, весь из зеркального стекла универмаг, ресторанчик под тентом...
Стоп!хриплю я.Дай хоть дыхнуть, глоток сделать!
Не останавливаемся!азартно произносит Гага и, стремительно вильнув рулем, выскакивает на одну из дорог на сложной шестиперстой развилке.Ф-фу! Чуть не проскочил!Он вытирает пот, не замедляя хода. Тут же с легким, но мощным дыханием нас нагоняет новая стаядержаться, держаться с ними, а если не выдерживаешь, надо, предупредительно помахав поднятой рукой, сойти на правую, более медленную полосу. Но Гага держится, закусив губу, со своим скромненьким опель-пассатом среди мерседесов, фордов и ягуаров.
Сумасшедшие, тут все сумасшедшие!тряся растопыренной левой ладошкой, возмущенно и восхищенно восклицает он.Единственная в мире страна, где нет ограничения скорости!
И снова однообразное жужжание. И такая игра у негопочти на целый деньдва раза в неделю. Датут я его буквально не узнаю: избалованный академический мальчик, который падал в обморок даже в троллейбусе, и вдругтакая работа!
От некоторого однообразия я задремываю, как мне кажетсявсего на секунду, но когда вдруг резко, толчком просыпаюсь, вокруггоры. По-немецки аккуратные, без излишнего нагромождения, ногоры!
Ну и ну!Я ошеломленно оглядываюсь по сторонам.Ну ты и работу себе нашел! Ближе не было?!
Подходяшшей не было,лихо отвечает Гага.
Он уже уверенно, победно сворачивает на одну дорогу из трех, на одну из пяти, на одну из семи; тут уже плотно населенная зонакругом дома, виллы, высокие виадуки,надо на ходу разбираться. Вдруг, после особо лихого поворота, одна дорожка, безошибочно выбранная чуть ли не из пятнадцати,мы внезапно вылетаем на водный простор, окруженный на горизонте аккуратными горами с белыми домиками. Я застываю в изумлении, но Гага не отвлекается по сторонам, мы с ходу въезжаем внутрь какой-то огромной пристани, причаленной к берегу, громыхнув трапом, въезжаем в большой гулкий железный ангар, проезжаем через него икак знать, если бы не цепь, преграждающая путь,не съехали бы мы в воду? Но у самой цепи мы застываем как вкопанные. Гага вытирает пот. К нам, лавируя между другими машинами, устремляется черноусый красавец в голубой униформе. Гага протягивает ему через окошко ассигнацию, тот отрывает билет. Я с недоумением озираюсь по сторонам, назад, въезжают все новые машины...
Паром, что ли?наконец догадываюсь я.
Гага, довольный эффектом, благодушно кивает. Мы с двух сторон вылезаем из машины, по железному, с заклепками, гулкому трапу поднимаемся на просторную верхнюю палубу.
Паром медленно отплывает. По мере удаления все больше открывается и берег, уходящий вдаль и ввысь, с россыпями белых домиков в уютных долинах.
Приближается дальний берег.
Через десять минут паром мягко ткнулся в пристань, цепь перед нашим носом сняли, и машины, как голодные, рванулись вперед.