Да, вот так вот и не поставили!подумал я.Получается, что свою душу я дьяволу даже не продала просто подарил!
Потом вдруг быстро задвигалась Леся, кожу мою стало дико щипатьвидно, обмалевала меня йодом. Потом она вдруг пригнулась, и через четыре слоя марли нежно поцеловала меня. Что за публичные демонстрации?
Гридин вдруг приблизился к ней и что-то отрывисто шепнул ей на ухо. Честно, я встревожился! Что за тайны от меня?
Потом мне был всажен толстый укол, пошло отвердение живота, хрусткое разрезание... Я уже настроился на долгий стоицизм, терпение, молчание с прикушенной губой, полуотключку сознанияно тут вдруг грохнула дверь и в операционную ворвался Мартын... Ну конечно жекак же без него?! Щеки его алели, очки запотели, шарф, как блевотина, свисал до земли. Он явно переживал нечто большее, чем я, скромно лежащий на столе.
Заостряя... пропустили!прерывисто дыша, выкрикнул он.
Какого Заостряя?с трудом выныривая из тумана, шевеля затвердевшими губами, произнес я.
Что значиткакого?Он с недоумением уставился на меня.Нашего!
Мне, конечно, было жутко неловко, что я не могу вскочить со стола и броситься с ним в пляс.
Ах, Заостряя!хоть и в разрезанном виде, я пытался поддерживать разговор.А... остальных?
Ты что жехочешь сразу все?Он презрительно глянул на меня.Так не бывает! Хорошохоть Заостряя пропустили! Важный симптом!
...Что значитпропустили? Не думаю, чтобы Мартын ходил с Заостряем наверх. Сам же онраньше не пропускал, а теперьпропустил! Но стоит ли так ликовать?! Не изображает ли он специально, что якобы что-то произошло, хотя на самом делеабсолютно ничего? Не за это ли ему и платят, чтобы он изображал, а мне ничего не платят, потому что плохо изображаю?смутные, сбивчивые мысли шли в голове...
Впрочем, тебе, я вижу, не до перемен в обществе!глянув на меня, высокомерно проговорил он.
...Да ужне до перемен! Но сквозь стекла был слышен рев толпы. Может, хоть раненого пощадят?
Тогда, по случаю столь важного момента, я прочту Псалом сорок пятый!важно произнес Мартын.
И тут он хотел показать, что парит над всеми, осеняет всех!
Вон отсюда!рявкнул Дмитрич.
Оскорбленно откинув голову, метя шарфом пол, Мартын ушел.
Потом откуда-то сверхучерез вентиляцию, что ли?в мое уплывающее сознание стал входить равномерно бубнящий голос Мартына:
Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, воздымаются воды их, трясутся горы от волнения их. Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего. Бог посреди его; он не поколеблется: Бог поможет ему с раннего утра!
Шефа просвещает!услышал я голос Гридина.
...Потом, на третий день после операции она вошла в мою одноместную палату (тут только одноместные, как в Гонконге!) и ласково проговорила:
Там этот... Мартын к тебе пришел... пропустить?
После операции было блаженное, умиротворенное состояние... я кивнул. Она нажала кнопку Вызов, потом вдруг неожиданно откинула одеяло и прилегла ко мне!
Вошел Мартын и с некоторым недоумением уставился на вторую голову на моей подушке, я и сам, честно, смотрел бы на нее с недоумением, но в данной ситуации это казалось бы притворствомхотя я искренне ничего не понимал!
Ах!как бы испугавшись Мартына, вдруг воскликнула Леся, вскочила и, зардевшись, умчалась.
Что еще за комедия?
Ты, я вижу, неплохо уже себя чувствуешь!добродушно проговорил Мартын.
Да как сказать?подумал я, но ничего не сказал. После того, как меня вернули к жизни, стоит ли волноваться по мелочам?
Ну, а ты как?сочувственно спросил я.Как сам-то думаешь?.. Есть хоть какой смысл... в твоей деятельности?
Если хоть на миллиметр... хоть на миллиметр,голос его сорвался,удастся сдвинуть мир в сторону благодати...он сглотнул,я уже буду считать, что прожил не зря!
Мы проникновенно помолчали, и он ушел.
Загадочное поведение нашей операционной сестры стало для меня более-менее проясняться на следующий день, когда ко мне в палату вдруг резко вошел Гридин, долго смотрел на меня сквозь окуляры, потом сказал:
Да! Удивительно... И когда только ты успел! Уже, оказывается, трехмесячный срок у нее! Удивительно!Он покачал головой.
Дадействительно удивительно, особенно если учесть, что я здесь появился четыре дня назад! Дазамечательные люди тут живут! Поэтому понятно, что энтузиазм широких масс по отношению к живущим здесь стремительно нарастал: новый булыжник со звоном влетел уже и сюда, в медицинскую часть!
Дальнейшие события носили драматический характерГридин время от времени заходил ко мне и рассказывал... Бравый Петрович, не выдержав подрыва устоев, взлетел на стену, где случайно с тридцать седьмого года сохранился пулемет, и дал низкую очередь над головами осаждающей толпывсе в ужасе попадали на колени. Правда, поступок Петровича получил самое суровое осуждениесам Ездунов вызвал его на ковер и строго корил.
Потом вдруг произошла новая неожиданность, вызвавшая новый взрыв эмоций у верующих,но в этот раз взрыв уже положительный: вдруг воссиял образ Богоматери, находящийся в монастыре с восемнадцатого века и в последнее время очень тусклый. Как объяснил мне насмешливый Гридин, воссиял образ отнюдь неспроста: несколько часов подряд повинный Петрович натирал оклад толченым кирпичом и рукавом своей грубой шинели. Воссиял! Волнения за стеной все усиливались, ворота трещали.
Будут народ запускатьждут только, когда попы приедут!сообщил Гридин в воскресное утро.
И вот меня поднял с кровати колокольный звон. Я прихромал к окнузвонил все тот же неугомонный Петрович.
Во двор въезжал кортеж машин, из них, расправляя богатые ризы, торжественно вылезали церковные чины. Впереди, сияя регалиями, шел сам патриарх Аверьян. Хлебом-солью их почему-то встречали Бим и Бомвыглядевшие по этому случаю вполне прилично. За ризами хлынула толпа верующих. Мартын крутился в самом водовороте, христосовался со всеми подряд, сиялто был день, для которого он жил!
Гости поднимались уже на обитый бархатом помосттут всех встречал с широко распахнутыми объятиями сам Ездунов. Как и все прочие, он крестился. Потом уверенно басил по бумажке в микрофон:
Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах. Посему не убоимся, хотя бы поколебались земля и горы...
Так вот для чего были душеспасительные беседы с моим другом!
Грянуло грозное церковное пениесначала Петрович и несколько военных, потом и вся толпа рухнула на колени. Ну вот, и опять их поставили на коленина этот раз обошлось даже без пулеметов!
К несчастью, я опуститься на колени никак не могразойдется шов! Но ходитьмог. В смыслеуйти.
Я хромал по коридору, потом все-таки не удержался и зашел к ней: она стояла на коленях, но при этом красила губы, глядясь в поставленное на столик зеркальце.
Все, я ухожу,сказал я.
Она не прореагировала.
Противно!через некоторое время как бы сама себе сказала она.
Чтопротивно?взвился я.
Противно... когда ты вылезаешь... как червячок из скушанного яблочка.
Я оскорбился.
Да, кстати,проговорил я,хотелось бы узнать, кто отец якобы моего ребенка?
Она молчала.
Хирург?
На фиг я ему нужна!с болью проговорила она.
Но тогда кто же?
Она молчала.
Так ты что же... Дева Мария?
Она не отвечала.
Ну чтоостаешься?потеряв уже терпение, проговорил я.
А что, разве надо куда-то уходить?не оборачиваясь, холодно осведомилась она.
Да, я считаюнужно отсюда уходить!
И что жепредлагаешь руку и сердце?она слегка обернулась.
Вон... гляди,уходя все-таки от прямого ответа, я кивнул на оконце.Вон, видишьтам орел летит... или коршун?
Кобчик!глянув в оконце, усмехнулась она.
Ну, если он тебя унесет... будешь хоть махать, вместе с ним?
Подмахивать,хмуро сказала она.
Оскорбившись, я вышел.
Я хромал через двородин прямой среди коленопреклоненных, и именно на меня устремился сочный глас Ездуновавсе оборачивались: