Как же это?.. А как же лечить?
А это у нас абсолютно неглавным считается,усмехнулся он.Главноесоблюсти! А то вдруг назовешь какое-то стоящее лекарство, бабка сунется за ним в аптекуа оно заграничное, стоит немало, да еще с приплатой, из-под полы. Она озвереети к начмеду: Что ваши творят? У нас бесплатное лечение в стране али нет? Вот что самым главным считается! А что помрет ее дедэто уже неважно. Главноечтобы умер как советский человек! Вот что ценится! Лежал у меня один: и операцию ему практиканты сделали плохо, переделывать надо, и ослеп уже совсем на старости лет, и дочка не приходит к нему, и положили на сквозняк в коридоре, воспаление легких схватил. Казалось бычему радоваться? Ан нет! Принес я ему приемничек свой с наушниками, наделпусть, думаю, послушает, как мир живет. И вдругиду и вижу, что слушает он приемник и слезы катятся из закрытых глаз. Что с вами, Федор Кузьмич?спрашиваю его.Что-то неприятное?Да,всхлипнул,просто слушать не могу, сердце разрываетсякак эти американцы плохо живут! Вот так! И попробуй я ему заикнуться!.. Может, это и ничеготолько лечить в таких условиях невозможно.
Он умолк. Мы шли по поселку... Ледяное солнце, ветер рябил лужи.
Вскоре мы углубились в пеструю толпу.
Что у нас может служить центром оживленной жизни? Ну, ясное дело, только однопивной ларек!
Объектом всеобщего внимания был шутрастрепанный парень с блестящим взглядом, в пестрых пижамных брюках из-под пальто.
Пальто у тебя, Микола, славное!говорил заводила из толпы.Только вот маленькое больно. У школьника, что ли, его отнял?
Да нет, то историческое наше пальто!говорил Николай.Тут у нас на отделении один мужик умирал и перед смертью приказал жене: ты пальто мое не уноси, здесь оставь. Пусть ребята за пивом бегают в нем. Если унесешьс того света за ним приду. Так вот оно!Николай повертелся, демонстрируя модель.
Тут глаза его столкнулись с тяжелым взглядом Гридина из-за выпуклых очков.
Кто такой был Ганнибал?глядя в сторону Гридина, но как бы его не замечая, с вызовом произнес Никола.Тот, который всех...
Гридин подошел к нему, молча вырвал у него из пальцев пивную кружку, поставил на залитый пивом прилавок.
Иди в палату!резко сказал Гридин.
А что там делать, Владимир Дмитриевич?
Иди в палату!
А что там делать теперь, Владимир Дмитриевич? Все больные разбежалиськто домой, кто по бабам. Мы бесхозные теперь. Свобода! Санитарки хахалей потчуют, санитары все пьяные в сиську, столовая на ремонтесухим пайком выдают, да и его воруют. Доктор Мейлахс чаще раза в неделю к нам не ходит, да и что возьмешь с неговосьмой десяток уже!Николай дерзко посмотрел на Гридина и с вызовом снова взял с прилавка свою кружку.
Гридин подошел, в упор смотрел на него, потом резко толкнул его в грудь. Пиво хлестнуло из кружки прямо на историческое пальто.
Больно много берете на себя, Владимир Дмитрич!побледнев, проговорил Николай.
Обнаглели там у себя!
Да, наша вылазка из крепости явно не увенчалась успехомда и могла ли она им увенчаться?
Ну уж... как-то вы... чересчур!Я повернулся к Гридину.
А ты иди в монастырь!резко сказал мне он.Хоть ты и ни там не нужен, ни здесь!
Николай заплакал. Я вдруг почувствовал к нему острейший прилив любвилюбви одного изгоя к другому.
Да, никогда мне ни с кем не соединиться!вдруг понял я на этом ветру, выбивающем слезы.
Пойдем, Микола, отсюда!Я взял его за локоть, повел.
Тут, кстати, я вспомнил, что окончил специальность Штепселятак что тоже не бессмысленный человек,и мы с Николаем неплохо провели время в поселке: врезали два замка, вмазали два выключателя. Потом я ехал в каком-то вагоне, радостно хохотал, всех тормошил.
Выходя, дал вагоновожатому пять рублей...
Дед, а дед! Тет-а-тет?
Потом я сидел, скорчившись, на каком-то пустыре, и единственное, чего я мог хотеть, чтобы перед глазами моими расцвел красный крест на белой машине... и он появился.
Потом я снова оказался в моей келье: целительные уколы мне помогли. Внезапно я увидел мою машинку, смиренно дожидающуюся меня на столе,словно и не ждал ее здесь увидеть. Поцеловал.
За дверьми был уже привычный грохот: Бим бегал за проворовавшимся Бомом с ружьем, крича: Я убью этого негодяя! Не желая иметь с ними ничего общего, я принес сюда из магазина рыбку толстолобика, чтобы после работы его съесть.
Ну все! Чайкуи к станку!Я поставил казенный чайник на газ.
Еще я взял из-под телефона справочник с номерами всех находящихся здесь, нашел ее телефони тщательно вымарал. Ну всетеперь все в порядке. Я сел за машинку.
Воспаряй, Испаряй, Начинай, Начиняй, Расчиняй, Починяй...
Танзания!
Там занял я!
Потом я уже немножко отдыхал, развлекал сам себя как мог:
Нали-вай! На толстолобика на-падай!
Раздался стук в дверь.
Нельзя!выкрикнул я.
Но дверь открылась.
Вошла она.
Ну что?Я через плечо повернулся к ней.Не ожидала, что я снова здесь окажусь? В обморок не падаешь?
Меня так легко в обморок не повалишь!усмехнулась она.
Я долго смотрел на нее.
Не поймус кем ты тут?.. с Ездуновым, что ли?
Да нет... Этот один только раз посетил мою келью, и то стал страстно говорить, что слишком много, кажется, пьетне знаю ли я, как бросить... На что я горячо прошептала ему: Вы знаетея сама спиваюсь! И все. Вот Петровичтот время от времени врывается в мою келью, пытается повалить, шепчет: С-с-с-сладкая, с-с-с-ладкая!
Надеюсь, безуспешно?
А тебе-то что?осведомилась она.
Но уж, думаюне с Мартыном же ты?
Да уж лучше с гипсовым пионером часок провести!сказала она.
Тут снова раздался стук. Что за нашествие?
Вошел Мартынно, увидев Лесю, картинно застыл, откинул длинный шарф, свисавший со свитера, через плечо. Как бы философ, настроившийся на глубокий, сокровенный труд и вдруг увидевший на страницах своей рукописи лягушку, притом, естественно, голую.
Ну, слушаю тебя... говори,повернулся я к нему.
Да нетну зачем же?усмехнулся он.Надеюсь, мы найдем для наших бесед другое место... и... другое время!Он обжег взглядом гостью.
Я вдруг вспомнил, где раньше видел его! Я заезжал по делам в один дом отдыха и там видел егоуже тогда он меня просто поразил: закинув шарф, а также ногу на ногу, он сидел у телефона и высокомерно чеканил в трубку:
Нет... нет... я сказал вамнет!.. В ближайшие полтора года я буду заниматься лишь письмами Одоевского! Всё!
Интересно,еще подумал я,когда сам Одоевский писал свои письма, имел ли он хотя бы наполовину столь горделивый вид?
Кстати!Мартын картинно застыл на пороге.Тут мы недавно проводили рейтинг, среди своих, идолжен тебя огорчитьты на предпоследнем месте!
Ой! А на последнее нельзя перейти?!горячо и искренне воскликнул я.
Видимо, к этому и придет!проговорил он и вышел.
Да... типичный посредник. Как только видит, что людей тянет друг к другу, обязательно должен вклиниться между ними, и не просто вклиниться, а доказать, что он для них важней, чем они самино, чтобы самому никогда ничего не делать. И ведь таких у насдевяносто процентов, поэтому ничего у нас и не происходит.
Ну все... пошли!поднимаясь, произнесла Леся.
Куда?!Я ухватился за стол.
На операцию.
Как?!
Так. Дмитрич уже готов. Ты думалон такое же трепло, как ты?
Нет, конечно нет... А можно хоть толстолобика с собой взятьподкрепиться во время операции?
Нет.
Я тяжело вздохнул. Мы вышли.
А скажи честно... Гридинхороший хирург?не удержался я.
Представь себе! В палатке, посреди боя, зашивал людей. Велит ассистентам своим заткнуть пальцами дыры, какие можно, и начинает зашивать первую, распевая и матерясь. Так что с твоей уж грыжей справится как-нибудь!
Он ждал меня в операционной, задрав руки в перчатках.
Раздеться! Лечь!
Я улегся.
Эх!надавливая на живот, глухо, из-под маски, проговорил он.Не все складно! Надо бы тебе пару дней не есть.
А я и не ел!
Ну да? Так что же, выходит, так тебя и не поставили на табельное довольствие?Гридин произносил это абсолютно автоматически, явно заговаривая зубы, сам в это время чем-то брякая.