Ездунов посмотрел на экран, потом перевел взгляд на булыжник, лежащий на столе передо мной (но, к сожалению, несъедобный), потом вдруг перекинул взгляд на вошедшего в зал слегка опухшего после сна доктора Гридина.
Вот вы бы, два хулигана,добродушно проговорил Ездунов, почему-то объединяя нас вместе,взяли бы да вышли тудачтоб народ мог увидеть, в конце концов, что тут тоже нормальные люди живут, не с рогами на голове!
В голосе Ездунова звучал даже укоркак это мы, проживая здесь, не догадались сделать этого раньше, неужели по-прежнему все надо решать ему одному?!
Конечно, некоторым уютнее за каменной стеной!сардонически произнес Мартын, явно выставляя меня (хотя я был за каменной стеной всего сутки).
Но это было неважно. Машина работала.
Застигнутый врасплох Гридин стоял и неподвижно смотрел на Ездунова. Тот спокойно выдержал его взгляд.
Мне тоже, кажется, предлагается идти?проговорил наконец Гридин.
Это дело вашей совести,неумолимо произнес Ездунов (но почему же не его, ездуновской? Почему-то уверенно предполагалось, что уж с его-то, ездуновской, совестью все в порядке!).
А как вы думаетея не понадоблюсь тут как врач?язвительно спросил Гридин.
Врач вытолько во-вторых!сказал Ездунов. Да, он умеет произносить фразы.
А скажите, мне... можно не возвращаться?вежливо поинтересовался хирург.
Мы,шеф сделал явный нажим на мы,никого не удерживаем!
Надо отдать Гридину должноепосле этого он не стал лихорадочно рваться к стойке, вырывать, требовать куски, якобы на дорожку. Он повернулся и вышел. Я вышел за ним.
Уходя, я с изумлением услышал, как мой Мартын мерно читал Ездунову куски из Священного Писания... К чему это бесполезное занятие?
Овечью шкуру примеряют!Гридин, покуривая за дверью, кивнул туда.
Ну что? Уходим?сказал я.Или... боязно?
Пока что я ничего еще не боялся,сказал Гридин.
А что, вообще,страшно отсюда выходить?вскользь поинтересовался я.
Что значитстрашно?усмехнулся Гридин.Не пойдем же мы на рожон, как бы они этого ни хотели. Хватит одного булыжника с тебяне все так удачно падают. Мне твой кумпол чинитьхотя я и хирургникакого особого желания нету.
А за свой кумпол вы не боитесь?
За свой нет,сухо ответил он.Потому что я ничего такого не сделал, за что бы им можно было меня не любить. Скореенаоборот. А вот за тебя как-то неспокоен. Так что пойдем другим путем. Что-нибудь теплое хочешь надеть?
Все на мне!
Ну, тогда пошли.
Мы спустились в уже знакомые (приятно знакомые мне!) катакомбы. Я обрадовался: блестящая мысльотсидеть это смутное время в сауне, но мы молча миновали ее. Гридин, похоже, был, в отличие от меня, человек решительный и крутой.
Мы миновали холодный винно-бочечный коридоря игриво поглядывал на Гридина, но тот никак не реагировал, сосредоточенно шел.
Эти его игры с дефицитом: прикормитьотказатьмне вот уже где сидят!Гридин мрачно провел рукой по горлу.Прекрасно знает ведь, чтó меня здесь удерживает, так нетзачем-то эти детские игры с лишением завтрака?!
А что же вас здесь удерживает? (Совсем мокрое пошло подземелье).
Ты... здесь меня удерживаешь!повернувшись, резко ответил он.
Я?!
Ты! Завтра будем тебя потрошить.
А, да!
Да и тебе хватит гарцевать... знаешь ведь уже, что значит ущемление грыжипробовал уже?
О да! Это было в Москвев разгар игривого разговора на улице вдруг зажало внизу, глаза закрыло плотным туманом. И так, в этом тумане, я шел, скрючившись, держась за живот, пока не увидел вдруг в абсолютно сплошном тумане сияющий красный крести только на него уже и брел, очень долго.
О да!
Вообще-то, конечно... можете здесь квалификацию потерять,деликатно проговорил я.Народ здесь все больше здоровый, крепкий. Для поддержания квалификации не лучшее место.
А ты думаешь, я добровольно сюда попал?
А нет? Я думал...
Да нет ужизбави бог!Гридин сверкнул во тьме очками.Как только узнал он, что я за врача врач я, не буду греха таить, неплохой,так в буквальном смысле охота на меня началась. Загоняли сюда, как волка,и, как волка, соответственно, травили во всех прочих местах. Я поклялся себе, что это последнее место будет, куда я пойду, и так и сделали: действительно последнее!
Как же это так?!Я споткнулся.
Обычнокак все они делают: дожимают до конца. На предпоследнем месте, где я работал,самая хламная, наверное, больница на всем свете... врачей нормальных нет... Может, хоть тут, думаю, в покое оставят меня?.. Нонет! Не такие тут люди, чтобы своих замыслов до конца не доводить! Уж казалось быза что зацепиться? В больнице той врачи пилине просыхали, с медсестрами жили, больных обворовывалиполный распад. И, казалось бы, я на общем фоне чистым ангелом был. Так нет жепридумали! Сказал я в сердцах старушке одной: выброси это наше дерьмо, скажи детям своим, чтоб венгерский препарат принесли. И что ж думаешьв тот же день заявление от той старушки, написанное удивительно складно: Порочит советский строй, пропагандирует западную медицину. Казалось бы, в наши времена место таким заявлениям в мусорной корзине. Если бы был нормальный коллектив, то посмеялись бы все вместе, поставили бы этой старушке клизму и разошлись. Но откуда у нас быть нормальным коллективам? Единогласнособрали собрание и единогласно проголосовали: меня уволить! С гневным возмущением выступалии пожилые, и молодые. А рукавсе та же, по локоть все та же рука видна! Так и осталось односюда идти. Приняли как блудного сына... Оказали доверие. Да они еще не такие комбинации проделывают! Это только так... легкая разминка.
Мне стало вдруг казаться, что из этого подземелья не выберемся никогда.
Куда идем-то?испугался я.
Меня больше всего пугало то, что коридор, тускло освещенный, почти что темный, все поднимался и поднимался куда-то вверх... Как это может бытьпод землей? Потеря чувства реальности происходит гораздо быстрей, чем мы думаем,как только исчезают знакомые и понятные ориентиры. Что это? Куда идем? Можно ли это понимать в том смысле, что я пошел в гору? Навряд ли!
Потом мы уже лезли через какой-то земляной лазвпереди, однако, маячил просвет, а ведь для нашего человека самое важное, чтобы маячило что-то впереди,неважно, что у него по бокам.
Мы вывалились на какой-то холмпод обрывом змеилась река, другой скат медленно шел к монастырю, который был виден отсюда как на ладони. Отсюда он казался великолепным, чистым, возвышенным, средоточием всего светлого на земле и в небе.
Но эти неспокойные верующие продолжали окружать его, отсюда они походили на мух, облепивших праздничный торт.
Вдруг мы увидели, что по пологой длинной дороге к монастырю медленно движется колонна черных волг.
Гридин пристально вгляделся.
Церковные генералы пожаловали!процедил он.
Кортеж приблизился к монастырю. Вдруг с черными фигурками что-то произошло... они словно сделались короче... Сразу все, несколько тысяч, встали на колени? Точно!
Кстати,глядя туда, проговорил Гридин,лет двадцать назад, когда верующие вот так же вот забузили перед монастырем, их значительно проще на колени поставили: дали пулеметную очередь над головамис ходу все на колени попадали.
Вы как будто одобряете те действия!проговорил я.
Гридин, не отвечая, только досадливо махнул рукой. Мы пошли по косогору, время от времени оглядываясь на монастырь.
Кортеж долго стоял перед воротамипотом мы увидели, что он развернулся и двинулся обратно.
Не принял их! Ну и дуб!крякнул Гридин.
Мы стали спускаться в поселокудивительно неказистый, а впрочем, обычный: дома сколочены из каких-то обломков... вот дом, целиком сбитый из обшарпанных дверей! Да, быстро же я позабыл обычную жизньвсего за день! Каково же помнить ее тем, кто много уже лет проводит за стенами. Я вспомнил тамошнюю неброскую солидность, стоившую явно недешево. Даконтраст вопиющий!
Ты не представляешь, какое иезуитство кругом идет!говорил Гридин.Нельзя, например, в обычной городской больнице называть больному то лекарство, которое действительно может ему помочь. Можно называть только абсолютно бесполезное или даже вредное!