О,говорит,капуста! Прекрасно.
Захрустел той капустой, наверно, весь поселок разбудил.
Представляешь,говорит,совершенно сейчас не сплю.
Да,говорю,интересно.
А сам чуть с табуретки не валюсь, так спать хочется.
Вдруг бабушка появляется в халате. Спрашивает:
Это кто?
Как же,говорю,бабушка, это же мой друг, Слава, неужели не помнишь?
Слава повернулся к ней и говорит:
А! Привет!
Так прямо и говоритпривет! Он такой.
Нет, не помню,отвечает бабушка. И ушла.
О,говорит Слава,котлеты! Прекрасно!
Ты что,спрашиваю,так поздно? Твои-то где?
Да за грибами. Еще с пятницы.
Ты, что ли, есть хочешь?
Ага. Они вообще оставили мне рубль, да я его отдал.
Отдал? Кому?
Да одному старику. Подъезжает ко мне на улице старик на велосипеде. Сейчас, говорит, покажу тебе фокус. Разжимает ладонь, там лежит двухкопеечная монета позеленевшая. Решкой. Зажал он кулак и спрашивает: «Ну а сейчас, думаешь, как лежит?» Да решкой, говорю, как и лежала. Тут он захохотал и разжал. А монета, действительно, лежит решкой. Он как увидел этооцепенел. А потом так расстроился, заплакал. Что-то мне жалко его стало. Догнал я его и рубль свой в карман сунул. Не расстраивайтесь, говорю, вот вам рубль на всякий случай.
Да, здорово,говорю я Славе,на вот, ешь сметану.
Нет,говорит Слава,сметану ни за что!
Да ешь, чего там!
Нет! Я же сказал. За кого ты меня принимаешь?
Странная такая гордостьтолько на сметану.
Ну вот. И остался я без денег. Расстроился сначала. А потом думаюа, не пропаду! И действительно. Не пропал. Хожу я по улице, хожу. Хожу. И вдруг проезжает мимо меня брезентовый газик,знаешь, ГАЗ-шестьдесят девять, на секунду поднимается брезент, и оттуда цепочкой вываливается несколько картофелин. Отнес я их домой, взвесилровно килограмм. Представляешь? А потом, уже вечером, какие-то шутники забросили мне в окно селедку. Еще в бумагу завернута промасленную, а на ней на уголке написано карандашом: восемьдесят копеек. Ну что ж. Для них, может быть, это и шутка, а для меня очень кстати! Отварил я картошку, с селедочкой поелпре-е-красно!
Тише,говорю,не кричи.
И тут действительно бабушкин голос:
Ну все, я закрылась, буду спать. Теперь пусть забираются воры, бандитыпожалуйста!
И раздалось такое хихиканье из-под двери.
Ну вот,продолжал Слава,и вдруг вызывают меня в милицию. Сидят там трое ребят наших лет. «Вот,говорит милиционер,задержана группа хулиганов. Забрасывали в окна селедки».«Да это, говорю, не хулиганство! Надо различать. Мне так очень понравилось. Сельдь атлантическая, верно?»«Да»,хмуро говорит один. И тут появляется участковый, Селиверстов. Задумчивый. «Да, говорит, надо им руки понюхать. У кого селедкой пахнуттот и кидал». Оказалось, только у меня пахнут. Селиверстов тогда и говорит: «Ну ладно, если пострадавший претензий не имеет и руки у вас селедкой не пахнут, тогда с вас только штрафвосемь копеек».«А кому платить?»спрашивают. «Вот ему»,и показывают на меня. Вот так. Пошел домой. А те шутники благодарные под окном моим ходят с гитарами, поют. И вдругСеливерстов! «Ты, говорит, не обращай на меня внимания. Я просто так. Очень ты мне понравился. Уж очень ты благородный. Я посижу тут и уйду. Сам знаешь: все больше с преступниками дела, а с тобой и посидеть приятно. Посижу тут, отдохну и пойду». Потом жаловаться стал: «Все, говорит, видят во мне лишь милиционера, боятся, а иной раз так хочется поговорить просто, по-человечески. И с тобой вотпоговорить бы на неслужебные темы. Не веришь? Я даже без револьверавот».«Знаете что,говорю я ему,как раз перед вашим вызовом шел я звонить по важному делу».«Ну что?говорит.Иди звони. На вот тебе две копейки». Дает двухкопеечную монетку позеленевшую. Взял я ее, выбежал на улицу и вдруг остолбенел! Такая мысль: картошки килодесять копеек, селедкавосемьдесят. В милиции даливосемь, да сейчасдве. А в суммерубль! А отдал-то я как раз рубль! Представляешь?
Слава замолчал. Я тоже молчал, потрясенный. Мы так посидели, неподвижно. Потом Слава вдруг взял белый бидон, заглянул и говорит оттуда гулко:
Что это там бултыхается в темноте?
Квас.
Можно?
А сам уже пьет.
Ну, все,говорит,а теперь спать.
Пошли мы в комнату, Легли валетом. Слава сразу заснул, а я лежал, думал. Луна вышла, светло стало. И вдруг Слава, не открывая глаз, встает так странно, вытянув руки, и медленно идет! Я испугалсяи за ним. Вышел он из комнаты, прошел по коридору и на кухню! Так же медленно, с закрытыми глазами, берет сковороду, масло, ставит на газ, берет кошелку с яйцами, начинает их бить и на сковороду выпускать. Одно, другое, третье... Десять яиц зажарил и съел. Потом вернулся так же, лег и захрапел.
Смотрю я на него и думаю: вот так! Всегда с ним удивительные истории происходят. Это со мнойникогда. Потому что человек я такойслишком спокойный, размеренный. А Славачеловек необычный, потому и происходит с ним необычное. Хотя, может быть, конкретной этой истории с рублем вовсе и не было. Или, может, было, но давно. Или, может, еще будет. Наверно.
Но, вероятнее всего, он рубль свой кому-нибудь просто одолжил. Попросилион и дал, не раздумывая. Он такой. А историю эту он рассказывал, чтоб под нее непрерывно есть. Видно, очень проголодался. Будто б я и так его не накормил! Ведь он же мой друг, и я его люблю. Мне все говорят: тоже, нашел друга, вон у него сколько недостатков. Это верно. Что есть, то есть. Вот еще и лунатиком оказался. Ну и пусть! А если ждать все какого-то идеального, вообще останешься без друзей!
Все мы не красавцы.
Как-то я разволновался. Снани в одном глазу. Вышел на улицу, сел на велик и поехал. Луна светит, светло. И гляжу яна шоссе полно народу! Вот так да! Мне всеспи, спи, а самиходят! И еще: подъезжаю обратно, вдруг какая-то тень метнулась, я свернул резко и в канаву загремел. Ногу содрал и локоть. Вылезаю и вижубабушка!
Бабушка,говорю,ну куда годится: в семьдесят лет, в два часа ночина улице!
Ночь,говорит,нынче очень теплая. Не хочется упускать. Не так уж много мне осталось.
Вошли мы в дом, и вдруг вижуопять по коридору Слава бредетруки вытянуты, глаза закрыты. Я даже испугался: сколько же можно есть?
А онна кухню, посуду всю перемыл, на полку составил и обратно пошел и лег.
БУДУ ГРУСТНЫМ
Я вдруг засмотрелся, как градины скачут на подоконникеударится и летит вверх, а некоторые долетят до стекла, прилипнут, и сползают, и тают.
Тут снова Леха, мой племянник, ложкой бьет по столу и кричит:
По-хо-лоданье! По-хо-лоданье!
Да, уж осень. Скоро уезжать с дачи. Холодно, пальцы в носках замерзли, скрипят друг о друга.
По-хо-лоданье! По-хо-лоданье!
Леха! Прекрати, слышишь? А то брошу все, сам пришивай свои пуговицы!
Сразу замолк.
Я тяну иголку, и вдруг комок такой из ниток получился, я дернул со злости и вообще порвал.
А-а-а, проклятье! Вот мать твоя придет, пусть и пришивает!
По-хо-лоданье! По-хо-лоданье! По-хо-лоданье!
Потом вдруг вскочили на улицу. Я тоже вышел.
И верно, град кончился. Холодно, чисто. С крыши капает. На цветах капельки. Вдохнул весь запах, какой там был, и пошел.
«Нет,думаю,так нельзя, надо развеселиться немножко».
Вдруг наискосок Леха пронесся. Подбежал к гаражу железному, черному, выхватил мел и написал:
«Мне нравится мороженое за 9, 11, 13, 19, 22 и 28 копеек».
Повернулся и помчался на толпу своих друзей, сразу трех свалил. Это у них называетсяказаки-разбойники. Вот тоже, жизнерадостный рахит.
Ему все нравится.
Я прошел Красный пруд, вышел на обрыв, а внизупарк. Весь мокрый, зеленый. Пустой. Вот передо мной квадрат, а по бокам аллеи, а по аллеям в два ряда, как шахматные фигурки, белые статуи стоят. Я вдруг представил партиюкак они двигаются среди зелени, делают свои ходы.
Нет,говорю,хватит, надо сбросить задумчивость, взбодриться.
Спустился и пошел по аллее. Повсюду желуди, желтые, как полированные, рассыпаны. И нигдени души. Долго я ходил по аллеям. Хорошо. И вдругба!навстречу прется Борька Долгов.