Вот уж некстати! Я знал, что он по списку весь класс наш объезжаетнавещает. Вот и ко мне пожаловал. Ну что ж. Идем, беседуем. В основном, конечно, он трендит, я молчу.
Вдруг он усмехается:
Да, интересно.
Что интересно?
Как ты сказал зло: «Молодец, что меня нашел!» Смысл один, а тонсовсем другой.
Это верно. Он вообще умный человек, здорово все понимает.
Но как-то не всегда в этом признается. Любимое его выражение: «Как человекя тебя понимаю, но как старостанет!» Что за раздвоение? Ну зачем он так?
Э,говорит,ты что опять там задумался, а? Ты,говорит,что-то невесел. Надо веселым быть, бодрым. Бодрым!
Стал трясти меня, трясти. Потом вдруг отпустил, вынул из кармана список нашего класса и против моей фамилии птичку поставил, но крыльями вниз.
Потом тоже замолчал. Аллеи пустые. Лист отцепится с дерева и падает так, ныряет: влево-вправо, влево-вправо и по пескушарк...
Долгов покашлялсырои говорит мне:
Да! Очень был удивлен, не застав тебя на весах.
Это верно. Был у меня все лето такой бзиквзвешиваться. Решил за лето вес накачатьв полтора раза, за счет мышц. Внушили мне, что это вполне возможно. Гантели, резина по восемь часов. Все лето убил. Прибавил десять граммов.
Я, честно говоря, подозревал.
Это легенда такая почему-то: выступает чемпион, скажем, по борьбе, и обязательно: в детстве я был хилым, болезненным, руку не мог поднять, но упорные тренировки...
Зачем это нужновнушать, что самые сильныеиз слабых? Руки тонкие, ноги тонкиезначит, борец? Зачем выдумывать? Ведь, если честно,уж как родился не гигантом, то таким и будешь, в основном, а уж если родился, как бык, так и говори...
Шел я, думал об этом и молчал.
«Нет,думаю,нет, надо развеселиться».
И вот вышли мы к заливу. Широкая вода, туман. Волны, такие слабые пирамидки, подходят к берегучмок! Чайки летают бесшумно, тени под крыльями. Стояли молча, смотрели. Хорошо.
И вдруг мне мысль: «А почему это я всегда должен быть непременно веселым? Буду сегодня грустным».
ДЕНЬ ПОЧИНКИ ОДЕЖДЫ
Я слышу, как она входит, сопит носомна улице холодно и сыро. Начинает греметь посудой...
Есть будешь?
Я выхожу, сажусь.
Мам, что-то неохота...
Что ж неохота? Мясо, картошка, на чистом сливочном масле... Все ваши капризы, фигли-мигли.
Есть у нее эта завидная уверенность: если взять хорошие продукты и приготовить по правилам, то плохо, невкусно получиться никак не может.
Мясо,возмущенно бормочет она,на сливочном масле...
А что же компот?вдруг говорит она.Тоже не нравится?
Да я еще не успел как-то...
Но все. Она с грохотом выдергивает ящик, так что весь огромный буфет дребезжит, швыряет все туда, задвигает и грузно уходит по комнатам к себе...
Вечер. Я сижу, все еще работаю, и действительно еще работаю, но на одну шестнадцатую дверь приоткрыта к ней, и там, в голубом дыму, еле видно плавает телевизор: какие-то неясные фигуры, отдельные словатак еще смотреть можно, ничего...
И вдруг:
Так ты работаешь или смотришь? Работаешь?
Встала и закрыла дверь. Плотно. Законченность любит. Определенность. Не понимает, что иногда, особенно вечером, когда устанешь, именно так лучше всего: еще работать и уже посматривать на одну шестнадцатую, не больше,больше не дай бог...
Но нет, закрыла. Сразу стало не то. Но вот дверь сама заскрипела и отъехала как раз на сколько нужно.
А она не поленилась, снова встала и снова прикрыла. Зачем? Ведь сама же дверь...
Уже поздно. Зеваю.
Воскресное утро. Долгонеясное, ватное состояние между сном и явью. Слышу, как в ее комнате гудят резко отодвигаемые стулья, стукает палка с мокрой тряпкой.
Одеваюсь, выхожу. Пол размазан. Стол переставлен, стулья. Ну и что?
Подогреваю макароны, чай. Собираю на стол. Сижу, жду. Но она вдруг быстро проходит мимо: именно в эту минуту ей вдруг понадобилось что-то в ванной, слышно, как она там из таза в ведро переливает водумутную, мыльную, слегка шипящую.
Наконец появляется, уже усталая, злая, садится, отдуваясь, тыльной стороной ладони поднимает со лба мокрые волосы.
Ты где?
Да так. Кой-чего простирнула.
Мам!не выдерживаю я.Ну чего простирывать? Все ведь можно в прачечную...
В ответ она гордо, горько усмехается, машет мокрой, красной рукоймол, какая там прачечная, илизнаем мы эти прачечные...
После завтрака расходимся по комнатам. Тихо. Интересно, что сейчас-то она делает?
Вхожу. Та-ак. На столе свалены какие-то выцветшие платья, толстые матерчатые чулки.
Ой! Не цапай! У меня тут порядок.
«Да,думаю я,если это порядок...»
Мам,говорю я, сделав усилие,может, погуляем? Тут новый фильм...
Да нет. Спасибо. Много дел скопилось. Погуляй уж один.
Я ушел к себе в комнату, сел. И вдруг засмеялся. Я вспомнил, как примерно месяц назад мы с друзьями бежали наискосок через сухое, широкое, асфальтовое Садовое кольцо, ноги гудели от усталости, портфель вытягивал руку, в уголках глаз была пыль, брюки поизмялись.
Хватит,говорил Шура,надо отдохнуть, устроить день починки одежды: всем собраться в большой комнате, сесть кто на стульях, кто на полу и все шить, штопать... Склонив голову, все откусывают кончик нитки. И хором поют медленную песню. С большими паузами. Пауза, потом общий вздох иследующая строка... Качается огонек коптилки...
Два часа у нее тихо. И вдруг спокойно, независимо и, главное, как бы между прочим выходит в широком, мятом, выцветшем сарафане, с широкой голой спиной, с мощными голыми рукамина одной руке красное вдавленное пятно прививки оспы.
Внезапно вдруг запелакак ей кажется, высоким, чистым голосомпросторы, мол, ти-ра-ра-а! И все. Вдруг замолчала.
Ты что, а?
А?Она нервно посмеивается.Да вот, сшила еще после войны, и забыла совсем, а сейчасздесь распорола, здесь подшила, и ничего, прилично...
Да-а... И из-за этого ты не пошла гулять?
Да это уж вы гуляйте. А я уж не знаю, когда буду гулять.
Но зачем, почему? На что тебе этот балахон? Нормальных платьев у тебя нет?
Она обижается, поднимает голову со своим знаменитым волевым подбородком, обведенным тонкой круговой морщинкой, задирает бровь, натягивая ею большое белое веко...
Да нет, конечно, есть у нее новые, нормальные платья, а если каких и нетуж конечно, она в состоянии их купить,за свою долгую и трудную жизнь она все же вышла, как говорится, в людикандидат наук, руководитель отдела, да и детей, в общем, вывела в эти самые люди, так что в состоянии себе все купить, да и есть у нее все, а вот возится целое воскресенье с каким-то тряпьем. Вообще, как я понимаю, воскресенье для нее самый тяжелый день. Немножко она не знает, что ей делать.
На работе она властная, энергичная, громогласная. Делает все быстро, с лету, иногда просто первое, что приходит в голову, но потом стоит на этом упорно. Переспорить ее невозможно. Она просто не слышит доводов, а с искусственно веселой, натянутой улыбкой продолжает твердить свое.
...Я вхожу к ней. Она сидит у лампы, надев очки и сразу став старше,читает журнал «Здоровье». Снимает очки, кладет их на раскрытый журнал. Мы сидим молча, слегка улыбаясь, смотрим друг на друга. Но вдруг она спохватывается:
Чего ж ботинки такие белесые? Шаркнул бы щеткой...
Да зачем? Ну ладно, ладно, хорошо.
Тащусь к шкафу. Делать мне больше нечего!
Открываю шкаф. Пустые коробки, банки, старые пыльные газеты свалены кучей. Зачем она все это хранит?
А где гуталин-то?
Где-где! Поищи.
Что это тут у тебя? Зачем?
Молчи уж! Много ты понимаешьзачем. Мало ли что?
Что мало? Что мало ли что?кричу я, расшвыривая все эти коробки, склянки, тряпки.
Вот же он!вдруг кричит она, выхватывая маленькую, черную железную баночку, с натугой открывает, на дне присохшая корочка гуталина.На-а! Эх ты, фефела! Гуталин найти не можешь! Как жить-то будешь?
Что значиткак будешь жить? Я уже живу...
Пропадешь ведь!причитает она.
Ну, это ерунда. Не те нынче времена, когда можно пропасть из-за того, что не нашел гуталин.
Теперь она не скоро остановится. А главноечто я все это давно уже знаю. Дачто надо всю жизнь работать. И необходимы аккуратность и упорство...