Соминич ходил по классу и всем говорил:
А я вот форму порвал. И не жалею.
Потом он стал настойчивей, и говорил:
А я вот форму порвал. И тебе советую.
Но никто его не слушал. Мы стояли у окна и осторожно говорили про лето. И из этого разговора я почувствовал, каким важным это лето было для каждого из нас. Я стоял и говорил вместе со всеми и даже не вспоминал, как мне раньше это было нелегко. После уроков нам не хотелось расходиться. Мы пошли все вместе по улице. Нам хотелось что-нибудь сделать вместе, но мы еще не знали что. Вдруг Соминич достал пачку папирос и сказал: «Закурим?» Все закурили. Мы шли по Невскому и курили.
Вдруг запахло паленым.
Ребята,сказал Слава,кто-то из нас горит.
Никто не признавался. Мы шли дальше.
У меня из рукавов повалил дым, но я все говорил, что это ерунда, неважно, не стоит обращать внимания.
Ну, смотри,сказал Слава.
Из-за пазухи у меня показалось пламя.
Ладно, хватит,сказал Слава, сорвал с меня пальто, бросил в лужу и стал топтать.
А я стоял в стороне и плакал. Мне не так было жалко пальто, хотя я сшил его на заработанные деньги, главное, я боялся, что ребята по этому случаю вспомнят, каким я был раньше, и все начнется сначала.
Пальто уже горело большим и ярким пламенем. Дым поднимался до второго этажа...
И вот ко мне подошел Слава и молча протянул пуговицы...
Мы сели в автобус и поехали. Я смотрел на ребят и все боялся, что сейчас начнутся насмешки, как раньше. Но нет, они смотрели на меня хорошо. А Слава все говорил, что весь класс весь год будет собирать весь утиль, и все деньги пойдут мне на пальто. Он даже пошел со мной, чтобы сказать это моим родителям.
Привет,сказал я, входя в кухню,а у меня пальто сгорело.
Хорошо,сказала мама.
Это как же хорошо?спросил я.
А? То есть плохо, конечно, плохо,сказала мама, рассеянно улыбаясь.
Да ты что?сказал я.Не понимаешь?
Тише,сказала мама,подумаешь, пальто!
Мы заглянули в комнату. Отец сидел за столом, а перед ним был мужчина с бородой. Они тихо говорили и осторожно касались друг друга, словно оба были хрустальные.
ЭТАЛОН
Кувырок у меня всегда выходил вбок. Потому что голова у меня не круглая. Ну и что? Мне это даже нравится. Да и ребята попривыкли. И наш учитель физкультуры только посмеивался, бывало, когда я постою на голове, постою и на бок валюсь.
Он вообще толстый такой был, добродушный. Задумчивый. Все ладонью по груди шлепал, искал, где у него свисток болтается. А свисток маленький был, и вообще не свисток, а манок на утоксвись-свись,ничего не слышно. Однажды проходили соревнованиябег на сто метров. Мы согнулись на низком старте в напряжении. Стоим, ждем. А свистка все нет. Оборачиваемсяа он сидит, на солнышке дремлет. Увидел нас:
А! Что же вы? Пошли, пошли...
А секундомер давно ужетик-тик-тик.
Вот такой он был. И однаждыисчез. Пришел вместо него другой. По фамилии Ционский. Сначала он мне понравился: молодой, подтянутый. И свистоктри дудки. Громкий, резкий.
Ционский нам сразу же такую дал разминку, что ночью потом никто заснуть не могкости гудели.
Я,говорит,сделаю из вас людей!
А после разминки устроил всем нам испытание.
Присесть на одной ноге!
Только шестеро смогли. И я.
Теперь встать на одной ноге!
И вдругвстаю один я. Остальные валятся.
Фамилия?
Горохов.
Я,говорит,беру тебя к себе в спортшколу...
Потом еще на велотрек записал и в бассейн. И пошло! Раньше после уроков я с друзьями во дворе сидел. Ефремов со своими рыжими кудрями. Соминич в зеленом свитере, Хохмили. Смеялись. А теперь я занятой стал. Только прохожу мимо:
Привет, ребята!
К Ционскому пошел? Ну, вали, вали.
А Ционский все человека из меня делалраз-два, раз-два! И действительно, я здорово изменился. Раньше, скажем, походка у меня была необычная: я так правой рукой двигал внизу. Меня все издалека узнавали:
А вон Горох наш гребет!
А теперь не узнают.
Потом постричься велел коротко. Мне вообще шла прическа, но раз надо...
И вот примерно к весне я уже быстрей всех бегал. Ционский смотрит, глаза щурит:
Я,говорит,узнавал, ты к тому же отличник и вообще...
Да,говорю,так уж вышло.
Пожалуй,говорит,я за тебя возьмусь. Сделаю хоть из тебя человека.
И вот в воскресенье заезжает за мной на своей машине. Сигналит под окном. Я выхожу. Едем.
Что это,спрашивает,на тебе за хламида?
А на мне вельветка была, еще бабушка сшила. Пообтрепалась, конечно, но я ее любил.
Завтра снимешь. Спортобщество тебе куртку выдаст, стального цвета. Фирменную.
Едем.
А чего заспанный такой?
Да спал.
Ты, я вижу, любишь поспать.
Ага. Люблю.
Придется бросить.
Да я после обеда.
Да... И ешь ты много, парень. Придется об этом забыть.
Понимаете, очень уж вкусный был обед. Холодец. Давно так ножек в продаже не было. И вдруг входит моя бабушка в мясной и видит на прилавке четыре коровьих ноги. Она, конечно, схватила их сразу. Обрадовалась. Так прямо домой и вбежалана четырех коровьих ногах...
Ционский слушает и внимательно так на меня смотрит.
Знаешь,говорит,я давно за тобой замечаю. Что-то ты часто фантазируешь. Брось. А то ничего у нас не выйдет.
И тут вдруг такое зло меня взяло!
Прическу состриги, походку измени, разговоры свои оставь, от этого откажись, то брось, это забудь,что такое?! Скоро вообще ничего от меня не останется. Уж и не я буду, а так, приложение к шиповкам.
Понимаешь,говорит Ционский,задумали мы одно дело. Создать летний показательный лагерь. Из образцовых ребят, эталонных. Для кино будем снимать, в журналы...
«Да,подумал я,представляю, какая там будет тоска!»
Что-то не захотелось мне быть эталоном.
Сейчас,говорит,тебе только испытание пройтии все.
«Ну ладно!»думаю.
И вот вхожу в зал. За столомкомиссия. Сбоку шкаф.
Ну, расскажите о себе. Какими видами спорта занимаетесь?
Я? Да никакими. В футбол иногда гоняем. Помню, однажды дотемна гоняли. Мяча уж не было видно. Тогда мы натерли его чесноком и по запаху играли.
Та-а-к,озадачены.
Ну, а какую вообще работу ведете?
Где? Во дворе?
Ну, хотя бы.
Недавно кошачью почту наладили.
Та-а-к,зашептались.
Ну, а вообще как? С девочками дружите?
Была одна. Зимой. Очень любила по морозу гулять. Через весь город. Я побелею весь, дрожу, а онахоть бы чторумяная, смеется.
Ну, а дальше?
А дальше весна пришла.
Ну и что?
Ну, понятно, и растаяла она.
Тут Ционский вспылил, вскочил и в шкаф ушел. И дверью хлопнул.
Как же это,говорю,он в шкаф-то ушел?
Это не шкаф. Там у нас еще одна комната.
A-а. Понятно.
Шепчутся.
Подождите пока в коридоре, мы вас вызовем.
Вышел в коридор. Тут взбешенный Ционский подбегает.
Эх ты! Не мог уж удержаться! И эти выдумки твои...
А если мне нравится выдумывать?
Мало ли что тебе нравится! Иногда приходится отказываться от своих слабостей. Да и не только от слабостей! Вообще иногда ради успеха приходится от себя отказываться!
А я,говорю,не хочу. Понимаете?
И ушел. Домой уже пешком шел.
Во дворе друзья мои сидят. Сначала они вообще не хотели принимать меня в беседу.
Иди,говорят,к своим эталонам!
Но потом ничего, разговорились.
А вечером собрал я портфель и в бассейн пошел. Я вообще люблю поплавать. Но не для рекордов, а так, для удовольствия.
Плыву это я, и вдруг рядом Ционский плюхается.
Послушай,говорит,дело есть...
Ничего я ему не сказал. Только молча отплыл по-собачьи.
ВСЕ МЫ НЕ КРАСАВЦЫ
Жил я с бабушкой на даче. Днем купанье, езда на велосипеде. Вечеромсон. Расписание. Режим.
И вдруг в субботу глубокой ночью является мой друг Слава. Застучал, загремел. Открываювбегает:
Ну как?!
Что как?
Все в порядке?
Вообще да. А у тебя?
У меня тоже. Ну хорошо. А то я что-то волновался,говорит.
Прошли мы с ним на кухню, сели.