Степанова Саша - Другое настоящее стр 8.

Еще более странно, когда другого человека уже нет, но ты все равно не ты, и чтобы снова стать собой, тебе приходится читать о том, как он убивал людей.

После того, что случилось с нами в «Яме», Март возненавидел пьяных.

Тетя Поля застает меня за ожесточенной сортировкой. Те немногие вещи, которые были привезены из дома, я раскладываю на две части. В одной из нихвся теплая одежда, в другойчерная водолазка из «H&M» и шапка за четыреста рублей оттуда же.

 Проспала,  говорит тетя Поля.

 Заболела,  отвечаю я, перенимая ее тон. Ночью меня несколько раз вырвало, и хотя причиной была вовсе не инфекция, я сижу, закутавшись в одеяло, потому что отчаянно мерзну и потею одновременно.

 Иди поешь.

Мысль о еде вызывает очередную волну дурноты. Я встаю и, покачиваясь, начинаю натягивать джинсыот них мне тоже предстоит избавиться, но не раньше, чем я куплю новые.

Тетушка стоит в проеме двери, уперев руки в бока.

 Ну и куда ты, раз заболела?

 В колледж. Я сегодня доклад должна была делать. Нужно предупредить, что не сделаю, иначе подведу всю группу. Еще яИ комната, и тетя перед моими глазами нежно покачиваются. Это даже приятно.  Потеряла ключи. Вы ведь сегодня дома?

 А я все думала, признаешься или нет. Хорошо, что забрала вчера дубликаты.

Она уходит и возвращается со связкой. Вот я и обрастаю приметами новой жизни.

 Спасибо! Можно одолжить у вас мелочь на проезд?

 А проездной?

 Тоже потеряла,  говорю я, всовывая ногу в штанину.

 Да как же так-то?!

Но мне слишком плохо, чтобы жаловаться. К тому же, жалости тут явно не дождешься. Поэтому я достаю из сумки пакет и заталкиваю в него бо́льшую часть одежды, а оставшееся прячу в сумку. Где рынок, я отлично помнюмы проходили мимо него вчера утром, по дороге с вокзала. Что-нибудь подходящее там точно найдется. И не забыть про куртку. Хотя бы ботинки можно оставитьих я купила себе сама.

Уже в прихожей тетя Поля протягивает мне ровно тридцать шесть рублей.

 Тебе за квартиру-то платят?

 Платят.

 Вовремя платят?

 Вроде, вовремя.

Понятно, к чему она клонит, но эти несчастные тридцать шесть рублей не способны пробудить во мне чувство вины. Я просто кладу их в карман.

 Хорошо. Иди. В дверь не звония лягу спать.

 У вас кран течет,  говорю я, прежде чем захлопнуть дверь.  Вызовите сантехника, деньги отдам.

Давно мне не бывало так отвратно физически и так легко на душе. Я шагаю, едва ли не приплясывая, не замечаю даже отсутствия музыкимне больше нечего ею глушить. Внутри и так тишина: я точно знаю, что нужно делать.

Я собираю новую себя, мимикрирую под город, расширяю и углубляю свою тишину, чтобы в нее заглянуть: она сродни той, что бывает ранним утром в спальнетакая же теплая, неподвижная, с запахом сна, вот-вот готовая взорваться трелью будильника и наполниться голосами и ароматом кофе, но пока еще нет, пока нет, наслаждайся отсрочкой. В этой тишине я брожу по рынку с удовольствием, какого не испытывала ни в одном из торговых центров. Сама себе хозяйка, Майя Зарецкая примеряет черные джинсыпредыдущие тут же отправляются в пакет, и длинный джемпер цвета насыщенного вина, мягкий, как объятия. Пересчитывает сдачу и радостно приобретает еще и короткий пуховик. Оставшиеся деньги уходят на яркую шаль для тети Поли, достаточно теплую, чтобы растопить ее ледяное сердце.

Навьюченная мешками с одеждой, я доезжаю на автобусе до остановки «Универсам» и сразу подхожу к кавказскому ресторану. Как я и надеялась, «Яна» с картонкой наперевес дежурит на боевом посту.

 Это вам.

Она округляет глаза, но не спешит забирать у меня сумки, и я ставлю их прямо на асфальт.

 Там вещи. Платья, свитера, куртка. Дорогие и почти новые. Если вам они не нужны, продайте, а деньги потратьте на Яну.

И поскольку она продолжает молчать, явно не уверенная в том, следует ли радоваться столь странному подношению, я разворачиваюсь, чтобы вернуться на остановку, но запахи шашлыка и чего-то, похожего на суп харчо, из ресторана, заставляют мой измученный пустой желудок подать голос. К тому же, здесь принимают безнал.

 Спасибо,  робко звучит за спиной, и я улыбаюсь отражению женщины в стеклянной двери с наклейками «Visa» и «Mastercard».

 Разрешите угостить вас кофе?

* * *

Когда перед нами оказываются две тарелки с хачапурипрекрасными хачапури по-аджарски в форме лодочки с разбитым сверху яйцомя с трудом подавляю стон. Они пахнут обещанием рая. Они и есть рай. Не дожидаясь, пока остынет, я отламываю обжигающий кусочек теста, макаю его в желток и отправляю в рот. Глотаю, почти не жуя, запиваю кофе и проделываю все это снова. Женщина сидит передо мной, слегка склонив голову, и не притрагивается к еде.

 Это очень вкусно,  уверяю я.  Попробуйте!

 Мне с собой.

 Мы можем попросить еще один

 Нет!  вскидывается она.  Ничего не надо.

Картонка с фотографией и молитвочкой лежит на краю стола. Девочке Яне лет восемь. Она сидит в детской коляске, прижав к плечами ручки-прутики. Ее глаза смотрят в разные стороны. У девочки Яны детский церебральный паралич.

Нужно что-то сказать, но я боюсь показаться бестактной или обидеть сидящую напротив мать своей жалостью.

 Вам кто-нибудь помогает?  спрашиваю я тихо, готовая в случае чего мгновенно рассыпаться в извинениях, но она не разражается проклятиями в адрес страны и правительства. Она вздыхает и кладет руку на фотографию.

 Фонды У Яны двойная гемиплегическая форма ДЦП третьей степени тяжести, микроцефалия и задержка развития. Если бы не фонды, она бы не выжила. Но фонды не обязаны платить за жилье и покупать нам хлеб. Никто не обязан.

Я представляю, как Март с ободряющей улыбкой достает из кармана нож и гладит девочку в коляске по заплетенным волосам: «Ты никогда не прочтешь ни одной книги. Не сходишь в магазин. Не вымоешь посуду. Не скажешь "мама". Ты просто сидишь, гадишь и потребляешь кислород. Из-за тебя всем плохо. Зачем тебе жить?»

Меня мутит.

 Где она сейчас?

 Дома, со старшим сыном. Простите, я, наверное, пойду.

Она заворачивает хачапури в целлофановый пакет, кладет его поверх отданных мною вещей и уходит, не задержавшись больше ни у ресторана, ни у «Праздничного».

* * *

Возле колледжа я жду минут десять. Стою, разглядывая неподвижно висящий без ветра флаг и торец козырька, выкрашенный в тот же триколор, с оптимистичным призывом «Работай, а успех и признание придут». Пытаюсь мысленно с этим дискутировать, но получается довольно вяло. Слишком страшно, просто коленки подкашиваются, в грудивакуум, поглощающий всё, чем я пытаюсь отвлечь себя от ужаса перед встречей с Джоном.

Он появляется в компании уже знакомых мне девушек и сворачивает за угол, в курилку. Апрелева, к счастью, не видно: перед ними обоими я выглядела бы еще более жалко.

Я понятия не имею, о чем говорить. Мгновенно вскипающая внутри ярость решает за меня: я подхожу в несколько стремительныхчтобы не дать себе шанса передуматьшагов, поначалу он меня не узнает, ведь теперь я не «другая», я такая же, как все в этом городе, во мне нет никаких отличий, но по мере сближения его слишком смазливая даже для столицы физиономия приобретает все более радостное выражение.

Я бью раскрытой ладонью и почти без замаха. Это и не должно было быть больно. Однако Джон постарался: боль и удивление на его лице сильно смахивают на настоящие.

 Теперь тебе тоже весело?  Я сдерживаю слезы, поэтому мой голос напоминает шипение кобры перед броском.

 Майя,  говорит он, но я уже бегу к воротам. Его подруги пропали из виду почти сразу. Я перестала их замечать, как только ударила Джона по лицу.

 Да Майя же!

Не думала, что он решится меня догонять, однако он догоняет и преграждает путь. Я не хочу его видеть. Попрошу перевести меня в другую группу, потому что не смогу сидеть с ним в одной комнате и дышать одним воздухом. Но говорить по-прежнему не получается, поэтому я надеюсь, что все это он поймет и так.

 Что я тебе сделал?..

Такой беспомощный вопрос, и сам он какой-то беспомощный, с покрасневшей скулой и дрожащими губами, с этим своим запахом можжевельника, как от моей подвески-гитары и маминых подставок под горячее, вот что ты наделал, зачем все испортил, взял и испортил, хотя могло было быть по-другому.