- Что в этом зазорного? Обыватель - обычный житель, облеченный заботами о доме, семье, заработке. Так вот, таких суд не защищает. Ты сходи в наш районный, старлей. Облупленные стены, слепые окна, протертый линолеум. Среднее между рыгаловкой и вокзалом. А судьи? Сидят и дрожат. Боятся всех. Преступников, которые угрожают расправой, представителей власти. И радуются тем, кто оплачивает нужные приговоры наличными...
- Насколько я знаю, телефонное право отменено.
- Конечно, но телефоны остались. И если звонит судье руководитель демократической администрации и говорит: "Валентин Павлович, ты там повнимательней разберись с этим делом. Пусть тебя не сбивает давление, которое создает пресса. Сам понимаешь, сегодня на демократов готовы свалить все грехи..." - и поверь мне, старлей, что Валентин Павлович уловит в рокоте демократического совета нужные нотки.
- Какой же выход? - спросил Андрей резко.
- Самый простой. Когда рыжих бьют, рыжие должны объединяться. Когда государство перестает защищать своих граждан или защищает их ненадежно, граждане получают право на самозащиту. Именно это я и предлагаю.
- С точки зрения закона звучит сомнительно.
- О каких законах вы говорите, Бураков?
- Вы явно недовольны властью...
- О власти судят не по тому, сколько и каких законов она написала, а по тому, как выполняется в государстве самый малый закон. Было время, Сталин говорил: "Нашим противникам пущено крови на десять процентов меньше, чем предусмотрено планом". И в тот же миг носители власти - члены политбюро, наркомы, секретари обкомов, горкомов, союзов писателей, художников, архитекторов, композиторов - разъезжались по стране проливать недопролитую до нужного процента кровь. И добивались перевыполнения плана. А теперь? Важно план принять, потом хоть трава не расти…
- Выходит, предлагаешь проливать кровь ради выполнения обещаний?
- Тебя смущает наше право давать этой швали отпор? Наказать тех, кто виновен в убийстве твоего отца?
- Найти и передать милиции - это одно, а затевать войну - другое.
- Все, старлей. Вот тебе моя рука - и давай разошлись по-хорошему. Снаружи ты парень ничего, а изнутри, оказалось, так, ни с чем пирог. Прощай!
- Что так сразу? - спросил Андрей удивленно. Неожиданное решение Катрича задело его. Несмотря на остроту, с которой капитан предлагал дело, в его позиции было нечто привлекательное. В самом деле, почему не попытаться сделать то, на что у милиции нет ни сил, ни желания? Во всяком случае стоило поторговаться...
- А то, что твоя неуверенность мне не по душе. Учти, даже если мы с тобой соберем в милиции всю сволочь до единого и передадим правосудию в мешке, долго в нем сидеть никто не будет. То ли побег, то ли зачет примерного поведения, амнистия, наконец, и они снова возьмутся за ножи и автоматы. Меня лично такое не устраивает. Эту сволочь надо просто давить.
- Давить людей мне не по душе, капитан. Пусть в исполнение приговоры приводят те, кому по штату положено.
- Значит, черкес Билю Дударов. Он у нас в кустовой тюрьме исполнитель. Такой мужичок - метр с кепкой и с пистолетом.
- Вот он и пусть исполняет, - согласился Андрей.
- Того, кого к нему приведут, он шлепнет. Но приводят к нему немногих. Теперь приговоры гуманные. Не такие, какой они твоему отцу вынесли. Поверь моему опыту. А мы с тобой свой трибунал образуем. Справедливый и честный.
- И черный, - усмехнулся Андрей.
- Цвет меня не пугает. Все дело в неотразимости возмездия. Кольцов тебе его никогда не обеспечит, будь уверен.
- Вы в контрах?
- Мне с ним делить нечего. Просто он человек не моего вкуса. Ландскнехт по найму. Сильный, умный, беспринципный. Готов служить тому, кто больше даст. Сейчас считает выгодным сидеть в управлении. Сидит. Спокойно, уверенно. Капканы ставит. Знает - начальству нужен. И ждет, когда Джулухидзе рухнет. Тогда займет его место. Короче - верхолаз. Пока на макушку не заберется - не успокоится.
- Раньше за ним такого не замечал, - удивился Андрей.
- Другая была эпоха. Кто высовывался, того пристукивали по кумполу. И осаживали. Теперь кто выше подскочит, тот и выскакивает. Хоть в депутаты, хоть в президенты...
- Лучше объясни, капитан, - спросил Андрей отрешенно, возвращая разговор к вопросу, который его терзал, - почему берешься за это дело?
- Потому, старлей, что я служу. И мне душу рвет, когда бандит ходит по городу хозяином, а честные люди лезут в щели, как тараканы, только бы ему на глаза не попадаться. И потом, я должен найти тех, кто положил Николая Шаврова...
- Кто он?
- Был мой напарник. Капитан. Молоток парень. Свойский, добрый. Верный... Если для друга понадобится, он расшибется в лепешку - сделает. Последний рубль отдаст, рубаху с себя снимет. И сгинул по-дурацки, из-за верности дисциплине...
- Как так? - спросил Андрей.
- А вот так. - Катрич скрипнул зубами. - Я бы законодателей, которые подписали милиции первый выстрел делать в воздух, послал бы на два ночных дежурства в нашу Нахичевань. Там бы они научились свободу любить. Милиционер, если у него подозрения, должен иметь право открыто идти с оружием в руках...
- Что же случилось?
- Трудно сказать точно, но Николай вышел на бандитов. Как честный служака, первый выстрел - в воздух. И сразу получил три пули в живот.
- И кто его?
- Предположение есть...
- Откуда у тебя время на частный сыск, капитан?
- Я за штатом. Нахожусь под административным расследованием... Проявил непочтение к закону.
- Меня это не удивляет, - усмехнулся Андрей.
- Шел ночью по Набережной аллее. Было темно, глухо... Навстречу из кустов - двое. Одного я узнал сразу. Жора Кубарь. Настрой у меня был на сыск - все время держал в уме образ - хромающий волк. Два убийства. Три судимости, побег. Объявлен розыск... Я без разговоров, без предупреждений влупил в него пулю. Потом второй выстрел для порядка вогнал в луну...
- Но это же...
- Точно. Это нарушение. Но мне, извини, не хотелось раньше времени лечь в яму. А не нарушил бы глупый порядок - улегся. У Кубаря рука в тот момент была в кармане на пистолете. Патрон в патроннике. Он только и ждал, когда лопоухий мент запулит в воздух. Я ему такого шанса не дал. Второй, который шел рядом с Кубарем, повалился на землю и стал орать: "Не убивай! Сдаюсь!" Только так и можно с этими паскудами дело вести. Только так...
- Зачем же я тебе, капитан?
- Вдвоем сподручней, старлей. Ты мне тыл прикроешь, я - тебе. Иметь дело с нашей клиентурой без подстраховки...
- Держи, - сказал Андрей и протянул капитану руку, открытой ладонью вверх. Катрич шлепнул по ней двумя пальцами, скрепляя мужской договор...
24 апреля. Среда. г. Придонск
- Честь имею! Рад видеть вас, молодой человек. Проходите.
Маленький сухонький сосед-генерал был чисто выбрит и благоухал крепким мужским одеколоном. Голубая тенниска с короткими рукавами и черные тренировочные трикотажные брюки с красными лампасами составляли его домашний наряд.
Генеральская квартира обратила внимание Андрея своей просторностью и чистотой. Пол сиял светлым лаком, и, едва переступив порог, Андрей подумал, что именно так, должно быть, выглядели стены знаменитой Янтарной комнаты - окаменевший слой липового меда. В гостиной вдоль стен - от пола до потолка - все место занимали книжные шкафы, а книги поражали глаз не красочной пестротой современного переплетного материала, а почтенной старостью корешков. Подобное богатство обычно свидетельствует о древности рода книголюба, поскольку в таком количестве старинные фолианты редко попадают в руки собирателей через книжные магазины и чаще достаются по наследству.
- Проходите смелей. - Хозяин сделал приглашающее движение рукой. - Садитесь сюда, Андрей. - Он повелительно указал на диван, покрытый сине-красным потертым пледом. - Простите, поручик, но называть вас по званию не стану. Это внесет в разговор ненужную официальность. И вы зовите меня по имени.
Андрей кивнул.
Генерал взял со стола чайник и стал наполнять большую кружку, расписанную золотом и розовыми цветами. Запахло душистой заваркой.
- Отец ваш был хорошим офицером, Андрей. Чтобы вы поняли все правильно, поясню, что имею в виду. Полковник имел убеждения и не собирался им изменять. Все эти горбачевы, яковлевы, ельцины - шелупа на фоне людей чести. В память народа они, конечно, войдут, но под этикеткой "ренегаты". Пока было выгодно, они считали себя коммунистами. Стало невыгодно, оказалось, что они борцы с коммунизмом со стажем. Таким история не прощает ни клятвопреступничества, ни отречений. Ваш отец в убеждениях и чести оставался человеком незапятнанным.
- Вы говорите об этом, Степан Дмитриевич, так, будто честь отца подвергалась каким-то особым испытаниям.
Генерал подвинул к Андрею цветастую чашку:
- Выпейте это и оцените.
Андрей сделал вежливый глоток, посмаковал и сказал:
- Чудесный чай.
Лицо генерала довольно засветилось.
- Чай обыкновенный, молодой человек. Наш, российский. Из Краснодара. А вот заварка - фирменная...
Генерал помолчал, забрал подбородок в кулак и задумчиво погладил его, словно расправлял бороду.
- Испытания были и не простые. Вашего отца испытывали великим соблазном. Перед огромным соблазном. При желании он в один день мог стать обладателем миллиона или даже двух. Не рублей, долларов. Но он не продал чести даже за такие деньги, хотя мне теперь ясно, что именно отказ и стоил ему жизни...
- Что вы имеете в виду, Степан Дмитриевич?