- Гражданин Черечушкин, будет лучше, если вы признаетесь чистосердечно: сколько за вами осталось казенных денег в Семипалатинске?
- Что вы, товарищ капитан! Ничего я не должен!
- Я для вас - гражданин капитан. Так. Говорите: денег не значится? Значит, имущество похитили? Что именно взято? Список можете представить?
- Какое имущество? Какой список?! Они еще мне остались должны! Мне! Мне! Понимаете: мне!
- Аааа… старая история: увез государственное добро, а теперь придумывает, будто это в зачет долга. Тэк-с. Сумму примерно можете назвать?
- Какую сумму, какую сумму?!
- Между прочим, Черечушкин, вы тут деточкой не притворяйтесь: мы и не таких видали. За ложные показания знаете сколько вы получите? Ну и вот давайте откровенненько: что именно за вами числится? Деньги, вещи, ценные бумаги?! Ну?!
- Режьте меня на куски: ничего за мною не числится!
- Кто это вас будет "резать"? Резать нам не положено. Мы законным путем уговорим вас дать сведения. Законным! Законным! Между прочим, подпишите вот это, Черечушкин: насчет невыезда из города. Тоже карается, если нарушить. Учтите. Ну, как - будем сознаваться или еще поиграем в молчанку?..
А какая тут молчанка, когда я сам с собою даже по ночам теперь разговариваю, все время повторяю: "Двадцать три копейки, главбух Долбилин, подписка о невыезде, двадцать три бабы, за ложные показания - до двух лет, отвод кандидатуры, моральное разложение, уголовный кодекс, общественный суд, железнодорожный трибунал, тихий бред, буйное отделение…"
А ведь я жениться хотел. На Светочке Караваевой. Хотел! А добрые люди ее мамаше на меня тоже сигнализировали. Я, ничего не зная, прихожу к ним, Света выбегает ко мне со своими лучистыми глазами и румянцем во всю щеку, а ее мамаша загораживает дочку собственной тучной персоной и топает на меня обеими ногами:
- Вон из этого чистого дома, негодяй! Света, не смей на него глядеть: у него где-то там, в Барнауле или в Ташкенте, - целый гарем! Вон отсюда, Черечушкин! Я кому сказала?! Брысь!
И я, пятясь задом, ухожу. А что мне остается делать?!
И вы знаете, к счастью, при этом уходе Светин дядя меня ударил по лицу галошей. Как я ему благодарен, вы себе не можете представить!.. А как же?! Теперь у меня есть на кого подать в суд!
Ведь до этого удара на кого бы я мог жаловаться? На Долбилина? Так он же хлопочет насчет законности. Все остальные проявляют бдительность по долбилинским сигналам. А вот дядя Сергей Степанович, тот меня конкретно стукнул при свидетелях. Милый, милый, добрый старичок! Никогда не забуду твоей мягкой галоши! В суде будет слушаться дело об оскорблении действием, а попутно суд разберется во всем: и в моем моральном облике, и в двадцати трех копейках, и во всех сигналах, разговорах, отводах…
Может быть, Света еще выйдет за меня замуж!.. Может быть, меня выберут членом культкомиссии месткома!.. Вообще я надеюсь, что со временем ко мне вернется мой незапятнанный моральный облик. И люди не будут меня презирать за то, что я позволил себе не получить в Облгорстройкройдрайсарае причитающиеся мне двадцать три копейки!
Принципиальный человек
- Одевайтесь, - сказал врач, и, пока Кошконосов поднятыми над головой руками ворошил рубашку, продолжал: - Значит, так: для начала мы с вами попробуем десять нарзанных ванн. Процедурная сестра даст вам талончики. Вы, значит, захватите с собой все, что нужно для купания, и завтра - с богом на первую ванну!
Кошконосов, головою найдя в рубашке отверстие ворота, вынырнул оттуда и солидно отозвался:
- Ну что ж. И захватим. И пойдем. Тоже нет-нет, а купались иной раз на своем веку…
- Вот и отлично. Попросите ко мне следующего товарища. - И врач наклонился над рукомойником.
Назавтра в шесть часов вечера Кошконосов вошел в одну из светлых кабин нового здания кисловодских ванн. Расторопная санитарка наполнила ванну нарзаном пополам с теплой водой, проверила температуру этой смеси и ушла.
Кошконосов неторопливо разделся и аккуратно разместил на вешалке платье, а на полу - башмаки. Затем развернул сверток, обернутый газетной бумагой; извлеченную оттуда простыню повесил на крюк вешалки, а мочалку и мыло взял в руку. Подошел к ванне, лихо крякнул и сел в пускающую мелкие пузырьки жидкость.
Удобно упершись ногами в торцовую стенку ванны, Кошконосов хихикнул от удовольствия. На лице его появилось игривое выражение человека, которому легонько щекочут пятки.
- Ну и пузырьки! - пробормотал он. - Ишь как стараются. Будто понимают, чего от них требует медицинская часть: так и щекочут, так и щекочут… кругом добираются до тела!..
Просидев в полном спокойствии минут пять, Кошконосов энергичным движением лицевых мускулов заменил разнеженную улыбку чисто деловой миной. Он сам на себя прикрикнул:
- Пора, пора и лечиться! Поблаженствовал - и будет!
С этими словами Кошконосов принялся тереть мыло об мокрую мочалку и в короткое время покрыл густыми хлопьями пены шею, затылок и плечи…
Когда мыло подобралось уже к самым глазам Кошконосова, в кабину вошла санитарка. Глянув на Кошконосова, она крикнула:
- Гражданин, что вы делаете?
- Беру ванну, - вразумительно ответил Кошконосов, локтями отводя от глаз угрожающую им пену. - Приобщаюсь, так сказать, одновременно и к медицине и к гигиене. Может, потрете спинку, а?
- Какую такую спинку?! - завопила санитарка. - Вы что думаете - наши ванны для мытья?
- А для чего же? - добродушно спросил Кошконосов. Он зажмурился и, ощерясь от этого, шарил руками в воде, ища выскользнувшее мыло. - И куда оно подевалось, проклятое?.. Главное, глаз не могу открыть: щиплет!..
Санитарка сердито хлопнула дверью, и через три минуты дежурный врач убеждал полуодетого Кошконосова:
- Поймите, после вас еще люди будут сидеть в той же ванне! Да и вредно это: в нарзане нельзя делать лишних движений.
Кошконосов саркастически улыбнулся:
- По-вашему выходит, купаться надо без мыла? Выходит, не знаете вы, что есть ванна! А еще врач, за чистотой следить должны…
- Да ведь какая это ванна?
- Какая ни есть. Раз ванна - значит, мойся. Раз мойся - значит, с мылом…
- Ну, словом, гражданин, имейте в виду, что у нас это строго запрещено. Если повторится, отберем курортную книжку.
Кошконосов полуиронически, полупечально улыбнулся. Это означало: бессмысленно продолжать спор, когда твой противник порет явную чушь.
Через день, когда Кошконосов ждал своего времени у дверей назначенной ему кабины, мимо прошла давешняя санитарка. Она внимательно поглядела на Кошконосова и прошептала что-то на ухо своей товарке, работающей сегодня при данной кабине. Та тоже пытливо посмотрела Кошконосову в лицо.
Затем Кошконосов, как в прежний раз, разделся и сел в ванну с мылом в руках. Намыливая шею, он бормотал:
- Умора, ей-богу, тот раз… Врач, а сам не знает, что есть ванна!
- Вы что же, гражданин, опять? - сказала вдруг появившаяся в дверях санитарка.
- Угу. Я еще восемь раз буду. Сколько прописали. Я даже думаю мочалку и мыло где-нибудь здесь оставить: не таскать же их взад-назад в санаторий…
На этот раз дежурил другой врач, и потому разговор почти повторился.
- Не буду я ходить грязным из-за ваших капризов! - кричал Кошконосов. - Арестовывайте меня, а я чистоту все-таки буду уважать!
- Это уже он второй раз, - науськивали врача обе санитарки: и сегодняшняя и третьегодняшняя.
Врач вразумлял:
- Мы не можем пойти на то, чтобы в наших ваннах мылись!
- Вы мне скажите откровенно: что есть ванна и для чего она берется? - стучал по столу Кошконосов. - Да я, может, в Москве из-за перегруженности моюсь в два месяца раз, так вы меня хотите и на отдыхе чистоплотности лишить?! Не выйдет! Я к прокурору пойду!.. Вы у меня еще все полетите отсюда как миленькие за саботаж чистоты и гигиены в общекурортном масштабе! Да-с!
Но когда сторону администрации принял и врач санатория, Кошконосов сдался. Третий раз он пришел в ванную с очень скучным лицом. Демонстративно при санитарке развернул простыню, чтобы показать, что в свертке, кроме простыни, ничего не было, и, обиженно отвернувшись, плюхнулся в нарзан.
Так, с обидой, застывшей в уголках губ и в зрачках, Кошконосов просидел минуты две. Затем глубокое страдание исказило его физиономию.
Кошконосов со стоном вылез из ванны и, оставляя на кафельном полу влажные следы и даже лужи, подошел к своему платью. Мокрыми руками он стал переворачивать жилет и извлек из нижнего кармашка обмылок. Воровато оглядываясь, вернулся в ванну, сел, и опустил в воду обмылок. В шершавых ладонях Кошконосова крохотный розовый кусочек "земляничного туалетного" сразу стал выделять пену…
- Не знают они, что есть ва… - начал было Кошконосов, но в этот момент скрипнула открываемая дверь.
Кошконосов молниеносно сунул под мышку обмылок, крепко прижал к бокам локти, а ладони опустил в воду.
Вошла санитарка. Она осмотрела все и сказала:
- Ну как, больной, больше мыться не думаете?
- Как видите, - сухо отозвался Кошконосов. При этом он повернул лицо к своему платью и хитро подмигнул жилету, брошенному поверх остальных частей костюма.
Снова скрипнула дверь: санитарка ушла. Кошконосов двумя пальцами правой руки извлек из-под левой подмышки обмылок. Принялся быстро растирать его меж ладоней. Хихикнул самодовольным смешком хитреца и сказал:
- Слава богу, я-то уж знаю, что есть ванна… Меня им не запугать, не запутать!.. Мыться будем на совесть!.. Жаль только: парного отделения у них нет… Хорошо бы отведать нарзанного пара… Чтобы нос этак щекотало бы: всьв-всьв-всьв-всьв!.. Вот бы здорово!..