Босая Клава, в нижней юбке, накинув на плечи рваную кофточку, обхватила руками свою голую шею и притулилась с испуга спиной к углу. Гусько неторопливо поднялся, взял со стула темно-серые хлопчатобумажные штаны, натянул их поверх кальсон. Белкин следил за его руками: в карманы Гусько не полез. Все так же медленно он надел резиновые сапоги. В штанах не оказалось ремня.
- Кланя, - спросил Гусько, - ремня не видела? Она не ответила, только покачала головой.
Он откинул одеяло, поискал, затем сунул руку под матрац и, выхватив оттуда топор, швырнул его в Белкина. Белкин успел отстраниться, топор со свистом пролетел мимо его головы и вонзился в дверной наличник. Гусько скрутили.
- Шляпа! - сказал Городулин, выслушав Белкина. - Ты же говорил, что следил за его руками?
Так я думал, он ремень ищет, у него же портки валились.
- И наплевать. Скрутить его надо было прямо в подштанниках. Где у тебя пистолет был?
- В руке.
- Почему не стрелял, когда он схватил топор?
- Народу в комнате было много, Алексей Иваныч…
- Много, - проворчал Городулин. - Вот он угодил бы тебе по башке, сразу стало бы меньше народу…
Ознакомившись во всех этих подробностях с делом, Городулин взял с собой Белкина и поехал в тюрьму.
По своей должности Алексей Иваныч в тюрьмах бывал часто. Но тем не менее всякий раз, проходя сквозь толстую решетку в подворотне, а затем снова несколько раз предъявляя пропуск у таких же толстых высоких решеток уже в коридорах самого тюремного корпуса и наконец добираясь до того этажа, где помещались следственные камеры, о чем бы он ни думал и чем бы ни был озабочен, всегда на дне его сознания мерцала крохотная мысль: "Как хорошо, что я не здесь!"
В следственной камере стоял привинченный к полу стол, против него, в углу, - привинченный к полу табурет и два стула, тоже привинченные к полу; они были поближе к дверям. Стены и полы всюду были вылизаны до лоска, окно с решетками, довольно большое, в две шибки, пропускало много света.
Женщина-конвойная, в военной гимнастерке, темной юбке и белых баретках, ввела Гусько, когда Городулин уже сидел за столом, а Белкин - подле дверей. Оба были в гражданском.
Конвойная подвела Гусько к табурету и вышла.
Покуда арестованный шел от двери к углу - это было шагов пять-шесть, - Городулин быстрым, безразличным, но очень точным взглядом оценил его. Высокого роста, крепкий, голова стриженая, правильной круглой формы, кожа на лице чистая, рот небольшой и тоже приятной формы, маленькие упругие уши, глаза серые блестящие, с длинными ресницами, чуть-чуть курносоватый нос, - вот каков был Гусько.
Опустившись на табурет, он застенчиво-блудливо улыбнулся, положил ногу на ногу, но не нахально, а скромно, как человек, приготовившийся к длинной беседе, и, обхватив своими лапами верхнее колено, переплел на нем длинные пальцы.
- Гусько Владимир Карпович? - спросил Городулин, но не его, а Белкина.
Белкин кивнул, а Гусько сказал:
- Он самый.
Все еще не глядя на него, Городулин снова мерным, равнодушным голосом обратился к оперуполномоченному:
- Имел срок десять лет за бандитизм в одна тысяча девятьсот сорок шестом году, двадцать пять лет за убийство с целью грабежа в девятьсот пятьдесят третьем году, восемь лет за внутрилагерный разбой в девятьсот пятьдесят седьмом году… Прикиньте, пожалуйста, товарищ оперуполномоченный, сколько это получается всего?
- Сорок три года, - ответил Белкин.
- А от роду ему?
- Двадцать девять лет, - сказал Белкин.
На столе перед Городулиным не лежало никаких бумаг. Краем глаза он видел, что во время его разговора с Белкиным Гусько сбивал щелчками с колена какие-то невидимые соринки.
"Нервничает, сволочь", - подумал Городулин.
- Вам предъявляется обвинение, - повернулся к нему Городулин, - по статьям пятьдесят девятой, пункт четырнадцатый, и сто тридцать шестой. Содержание статей вам известно?
- Рассказывали, - кивнул Гусько в сторону Белкина.
- Почему же вы не подписываете предъявленного вам обвинения?
- А зачем меня на девять грамм тянут? - усмехнулся Гусько.
- Тянут на то, что заслужили! - резко сказал Городулин. - А девять там граммов в пуле или восемь, я не взвешивал, не в аптеке.
- Твое счастье, - сказал Белкин, - что у постового заело патрон. Имел бы положенный вес как миленький!..
- Что мне судьбой отпущено, то я беру, - сказал Гусько, подтягивая голенища сапог. - А лишнего мне не клейте.
- Из колонии бежал? - спросил Городулин.
- Ну, предположим.
- Три буфета в Усть-Нарве ограбил?
- Это вопрос. Доказать надо.
- Милиционера ножом пырнул?
- А если у меня было безвыходное положение? - сказал Гусько. - Ясно, посчитал нужным ударить. Я легонечко полоснул, по шее, для острастки.
- И в спину - для острастки?
Гусько улыбнулся широко и беззаботно.
- Это вопрос. Надо доказать.
- Что ж тут доказывать, - сдерживаясь, спросил Городулин, - если ты нож по рукоятку оставил в ране?
- Не я, - ответил Гусько. - Он сам. Мы когда упали, боровшись, он и напоролся на мой нож.
- А топор в Челябинске тоже я сам швырнул? - спросил Белкин.
- Насчет топора разговору нет, - ответил Гусько. - Это дело чистое, я на суде объясню. Двери ломаете, когда человек отдыхает, конечно, он не соображает спросонку…
Теперь глаза у Гусько были уже совершенно наглые и даже насмешливые.
Эту породу преступников Городулин знал хорошо. Они врут бессмысленно, отлично понимая, что ложь их очевидна, и рассчитывая только на одно, как это ни странно, - на закон. По закону положено с совершенной точностью опровергать всю их брехню, и если этот отпетый мерзавец утверждает, что милиционер сам напоролся на нож, то, несмотря на всю нелепость утверждения, надо найти научные или какие угодно доказательства, что именно он, Гусько, бандит с юности, покалечил хорошего, честного Клюева. Иначе будут цепляться прокуратура, адвокаты - все, кому не лень, лишь бы хоть как-нибудь облегчить участь преступника.
Бывало, допрашивая такого типа, Городулин чувствовал настолько сильный прилив отвращения и злобы и одновременно такую беспомощность перед законом, что быстро вставал под любым предлогом и выходил покурить в коридор. И сейчас, глядя в нахальное, бесстыжее лицо убийцы и понимая, что никакими силами его не довести даже до уровня животного, Алексей Иваныч только привычным усилием разума и воли подавил в себе желание сунуть руку в карман за пистолетом, которого все равно там и не было, ибо входить в тюрьму с оружием не полагалось. Он никогда не позволил бы себе расправиться без суда с преступником, но мысль о том, что расправиться с ним нужно сейчас, немедленно, сию секунду, у Городулина возникала. Именно поэтому Алексей Иваныч терпеть не мог адвокатов, хотя понимал, что они необходимы.
Скользнув холодным взглядом по Гусько, Городулин обернулся к Белкину и лениво сказал:
- Кончаем, Белкин. Чего, в самом деле, чикаться?.. Комар сознался, распорядитесь привести его сюда.
Оперуполномоченный тотчас вышел в коридор. Он был в некотором смятении. Ни Городулин, ни он сам понятия не имели о Комаре. А уж о том, что он сознался, и говорить не приходилось. Очевидно, Алексей Иваныч решил рискнуть. Белкин успел заметить, как на одно мгновение застыл на своем табурете Гусько, когда Городулин велел привести Комара.
Через десять минут в камеру ввели плотника Орлова. Это единственное, что мог придумать Белкин.
Городулин стоял спиной к табурету, заслоняя его, и лицом к дверям. Как только Орлов показался на пороге, Городулин презрительно, через плечо, сказал Гусько:
- Ну вот твой кореш. Целуйся с ним. Оба сгорели! И, быстро отстранившись, пристально посмотрел на обоих, матерно выругался и, не давая им опомниться, ткнув в сторону Гусько пальцем, резко спросил Орлова:
- С ним грабил?
Орлов пошевелил губами и сипло ответил:
- С ним.
- Прокашляйся! - приказал Городулин.
Орлов покорно откашлялся.
- Сука! - просвистел с табурета Гусько.
- А ну не выражаться! - оборвал его Городулин. - Садитесь, Белкин, за стол, пишите…
В этот день выяснить все до конца еще не удалось, но клин между сообщниками был вбит крепко и воля Орлова окончательно подорвана. Гусько же временами продолжал тупо цепляться за каждую травинку, даже потребовал бумагу для жалобы, часто просился в отхожее место, однако с этого дня утреннюю зарядку делать перестал и в камере поговаривал, что, кажется, дырка ему обеспечена.