С назначением Феди Лыткова, хотя его и не отпустили на курорт, дело затягивалось. Кадровики совсем уж было подобрали ему место, но начальник Управления все еще не подписывал приказа. Пока Лытков числился за городулинским отделением, поскольку оттуда он и уехал в Москву на учебу.
В отдел кадров он теперь зачастил. Отношения у него здесь сложились хорошие. Его даже доверительно посвящали в некоторые подробности кадровой кухни.
Высокий, подтянутый блондин, с очками без оправ на тонком нервном носу, заместитель начальника отдела кадров, походил на молодого профессора; в наружности его, в лице, был только один недостаток: когда он разговаривал, в углах его рта закипала пена, и на это было неприятно смотреть. Он всегда приветливо встречал Лыткова и разводил руками.
- Не подписал еще. Лежит в папке у него на столе. Может, ты сам попытаешься пройти к нему?
- Да нет, я погожу, - обиженно говорил Федя.-
Зачем я буду подменять тебя…
- Картина по нашему Управлению, вообще, довольно странная, - улыбался блондин-кадровик. - Я тут прикинул процент работников с высшим образованием; знаешь, на каком мы месте по РСФСР?.. - Он сделал паузу, как перед выстрелом. - На третьем!.. Ну не смешно ли?
- Смешного мало, - сухо сказал Лытков. - Есть указание министра.
- В том-то и дело! Я тебе больше скажу: твое назначение повысило бы наш процент на одну десятую, а если б еще сменить руководящий состав в Луге и в Подпорожье, то мы сразу выходим на второе место…
- Я уж говорил Агапову, - сказал Лытков, - получается, что нет никакого расчета учиться при таком равнодушном отношении.
- Ну это ты зря! - пожурил его кадровик, вытирая цветным платком пузырьки пены в углах рта. - Надо уметь отличать временные явления от закономерных.
- Да по мне, назначайте меня хоть постовым… Я ведь не о себе. Разговор идет о политике партии в расстановке кадров.
Так беседовали они, умело пугая друг друга знакомыми сочетаниями слов, и всякий раз расставались с тем неизменным дружелюбием, при котором каждый из них думал потом: "А не сделает ли он мне какой-нибудь пакости?" Думали они так вполне мирно и дружелюбно, ибо, по их понятиям, эти опасения никак не нарушали законов товарищества.
А пока на письменном столе начальника Управления, в папке "К подписи", продолжал лежать проект приказа о новом назначении Лыткова. Раза два блондин-кадровик пытался мимоходом напомнить начальнику, что приказ следовало бы утвердить и подписать, но начальник рассеянно кивал, говорил: "Да-да" - и бумажки не подписывал. Когда же блондин напомнил в третий раз, начальник расстегнул верхний крючок на вороте своего генеральского кителя и спросил:
- Вы полагаете, что до выздоровления подполковника Городулина имеет смысл назначить, на его место майора Лыткова?
Кадровик тактично пояснил:
- Я имел в виду не только на время болезни подполковника, товарищ комиссар. Я имел в виду вообще…
- А Городулина куда?
- С Городулиным все остается в порядке: он становится заместителем Лыткова. На будущей пенсии это совершенно не отразится.
- А на самолюбии? - спросил комиссар.
Кадровик тонко улыбнулся:
- С этим, к сожалению, мы с вами не всегда имеем возможность считаться. Да и подполковник - старый работник наших органов. Я уверен, он поймет целесооб- разность… Лытков его ученик, начинал под его руководством. Преемственность поколений, товарищ комиссар в наших социальных условиях вещь закономерная…
У кадровика, оттого что он торопился, говорил быстро и убедительно, напузырилось много пены, но он стеснялся вынуть из кармана носовой платок и обтереться.
А комиссару было неловко смотреть в его лицо. О отвернулся, подумав: "Зубы у него режутся, что ли?
- И положение наше резко улучшилось бы, ибо мы выйдем тогда на второе место по республике, - услышал он голос кадровика.
- А вы считаете удобным, - спросил комиссар, - подписывать этот приказ в то время, когда Городулин болен?
- Он уже поправляется, - радостно сообщил блондин. - И вероятно, тотчас же отбудет в санаторий. А наша кадровая практика показывает, что лучше всего делать всяческие передвижения по службе в то врем когда человек отдыхает.
Он снова, теперь уже доверительно, улыбнулся:
- Шуму меньше, товарищ комиссар.
- Шуму меньше, - сказал комиссар, подымаясь, - подлости больше.
Он положил приказ в папку.
- Поговорю с ним, когда он вернется. А до этого не подпишу.
В санаторий Городулин не поехал. Выздоровев, он тотчас же взялся за усть-нарвекое дело.
К этому времени папка Гусько весила килограмма три. Сам Гусько сидел в тюрьме. На всех допросах виновность свою отрицал. В камере вел себя спокойно и уверенно. Каждое утро он делал зарядку: вытянув левую ногу параллельно полу, восемнадцать раз присаживался на правую, затем наоборот. Белкин попробовал проделать это, у него получилось всего семь раз.
В первый же день перевода в тюрьму Гусько крикнул в окошко камеры в часы прогулки:
- Комар, беру все на себя!..
Очевидно, он предполагал, что арестован кто-нибудь из его сообщников, и хотел предупредить его, как вести себя на допросах. Было ли у плотника Орлова, тоже сидевшего в этой тюрьме, прозвище Комар, установить пока не удалось.
Прежде всего Городулин внимательно прочитал протоколы допросов. Многочисленных свидетелей допрашивали и челябинские работники розыска, и усть-нарвские. Находились тут и совсем пустые показания, по-видимому не имеющие никакого значения.
В Челябинске Гусько зашел к своей сестре всего один раз. Сестра утверждала, что о преступлениях брата не имела понятия. Писал он ей редко, одно письмо в два-три года, и из различных городов Советского Союза. В этот приезд сказал, что завербовался на какие-то торфоразработки и ему для этого нужна справка из челябинского загса. Одет был в ватник, тельняшку и хлопчатобумажные штаны темно-серого цвета. В руках был старый коричневый чемодан, размера примерно сантиметров сорок на двадцать. На ногах, кажется, резиновые сапоги. Кепки не было. Видела Гусько и соседка по квартире, старуха пенсионерка; он произвел на нее хорошее впечатление, вежливый такой, открыл перед ней дверь, когда она несла вязанку дров. Внешность у него упитанная, роста высокого, одет в пиджак, полосатую рубаху и сатиновые штаны темно-стального цвета. Чемодана она никакого не видела. На ногах были или полуботинки желтые, или сапоги яловые с калошами, в точности она не помнит. А головной убор определенно был. Скорее всего, серая шляпа или кепка синего цвета. Дальше Белкин допрашивать ее не стал, хотя пенсионерка очень этого хотела.
В вечер прихода к сестре Гусько познакомился у нее с санитаркой Клавой Сериковой, сослуживицей сестры по больнице. Втроем они пили чай, а Гусько потом сбегал за маленькой белого для себя и пол-литром красного для девушек. Принес еще полтораста граммов печенья "Мария" и двести граммов конфет "Счастливое детство". Посидели недолго, часа два. Потом Гусько взял чемодан и вышел вместе с санитаркой Клавой. Сестре сказал, что, может, еще на днях зайдет, а может уедет так.
Санитарку Гусько проводил до дому, постоял с ней у ограды. Санитарка с ним попрощалась и спросила куда же он на ночь глядя пойдет. Он ответил: "Добрые люди найдутся". Она сказала: "А может, добрые люди около вас". Он ее обнял, но она вырвалась и сказала что если он этих глупостей не будет себе позволять, то она пустит его переночевать на пол. Они пришли к ней в комнату, она постелила ему на полу, а потом они лег ли в ее кровать. В половине шестого утра она ушла надежурство. Гусько еще спал. В обеденный перерыв санитарка принесла из столовой щи и биточки, накормила Гусько и поела сама. Сестре его она ничего не стала говорить, чтобы та не подумала, что Клава хочет выйти за него замуж.
Так прожили они с неделю. Клава отдала ему второй ключ от комнаты. Уходил он из дому редко, и всегда вечером. Клава его ждала; один только раз со скуки пошла в кино, был культпоход для младшего персонала. О себе он ей ничего такого не рассказывал; на спине у него есть татуировка, написано там: "Рожден без счастья в жизни". Клава прочитала и спросила: "Это правда?" Он ответил: "Правда".
- А вам не приходило в голову, что он преступник? - спросил у нее Белкин.
- Приходило. Только я жалела его.
- Как же можно жалеть преступника? - спросил Белкин.
- Если любишь, обязательно жалеешь, - ответила санитарка.
- Но ведь вы же теперь будете нести ответственность.
- Ну и пусть. Я за ним куда угодно поеду.
- Куда он поедет, вам туда, слава богу, не добраться - сказал Белкин.
Клава заплакала.
Взяли Гусько у нее на квартире. Пришли вчетвером: Белкин и трое работников челябинского розыска. В шестом часу утра они подошли к деревянному одноэтажному дому и постучали в двери. Двое стали у окон со двора, занавески на окнах были задернуты.
Гусько лежал в постели. Услышав стук, он сказал Клаве:
- Не отпирай.
Она накинула крючок и на внутреннюю дверь, ведущую из комнаты в сени.
- Закрой ставни, - сказал Гусько, продолжая курить в постели.
Клава захлопнула ставни, они закрывались изнутри.
Белкин рванул дверь с улицы, скоба держалась не на шурупах, а на гвоздях и отлетела. Войдя в сени, Белкин уже не стал стучаться, а прямо налег плечом на вторую дверь, ему помог младший лейтенант, крючок вырвали.
- А ну вставай, Гусько. Ты арестован, - сказал Белкин.