Что-то мне все это надоело, ушел я к Гиндину в железнодорожную газету "Звезда", тоже замом, в генеральском чине, не шухры-мухры: две звезды, кокарда на фуражке, хромовые сапоги, со снабжением из распределителя. Везде карточки, а тут, такая мать, распределитель.
Моего напарника по нашему рейду по вымирающим станицам к этому времени осудили по статье "Хищение государственной собственности": не хотел губить людей, "хладнокровно" относился к тому, что крестьяне подворовывали пшеницу с полей.
Недалек был и мой черед, да кто ж это ведал. в тридцать четвертом году почетным рейсом возили делегацию на 17 й съезд. Ездил и я с правом совещательного голоса. То да се, Сталин по первому голосованию не прошел. Уговорили переголосовать.
Почти все участники съезда, ну это-то вы знаете, погибли. Не надо было два раза голосовать.
3
В тридцать шестом в декабре пересажали в Ростове-на-Дону весь партийный актив. в том числе и меня. в любой камере - пленум обкома. в любой камере глубочайшее убеждение, что это местная грубая ошибка. Или того хуже - провокация и предательство. Сталин ничего не знает, любыми путями сообщить ему. Опять перегибы, опять сволочи. Груды заявлений, и все такое прочее.
Ночами - прожектор перед глазами, привязан, чтобы не уклонялся, бьют - если закрываешь глаза, опустил веки - резиновой палкой.
Глубочайшее мое убеждение - это все-таки отобранные люди. Наркоманы. и по глазам, и по поведению судя - под наркозом. Те, кто вел допросы, непосредственно этим не занимались. Комнаты же, где вынуждают, - отдельные. Первое время очень били.
Верили ли? Вере - Лили, каламбур называется. Верили ли они сами, что мы враги? Сначала - да, верили. Кроме явных сволочей.
А мы, мы сами? Ну, был какой-то момент, когда примерещилось: а может, я чего-то во всем этом не понимаю? Кестлер в "Зиянии высот", - нет, это у Зиновьева "Зияние высот", - удивительно точное кстати название. Почему? Да ведь высоты же есть и в зияющем, кричащем отсутствии, и чем больше отсутствие их кричит, чем больше зияет... Да. у Кестлера это "Слепящая мгла", герой его, якобы Бухарин, да может быть, Бухарин он и есть, думает, что лучше признать себя врагом, чем разуверить людей в социализме. а может, он думал, что и в самом деле что-то не так сделал, не ко времени, тактически и стратегически неверно. Может, ему даже и подсказали насчет стратегического плана с "врагами народа". Бывает такое помешательство, когда действительность ошеломительна и верить ей невозможно, и тогда: а что, как я и в самом деле враг, не важно, в чем меня обвиняют. Но это в лихорадочном перебирании. в явленности же дня и действительности - нет: ни в то, что я враг, ни в то, что в камере вокруг меня враги, не верил. Зная Северо-Кавказскую организацию - кому же и знать! - я видел, что партия за решеткой.
Надо сказать, что в то время, а я с сотоварищи попал в самое начало больших репрессий, мы и говорить-то друг с другом почти не опасались - нам, преданным революции, нечего было скрывать. Шепотом, с глазу на глаз, было только одно: "Сталин не знает - Сталин должен узнать". Такая вот вера была, черт подери. Мнение, что Сталин обманут, было в те дни повальным.
Потом уже и следователи в наше предательство не очень-то верили.
Ночной допрос. Коридор, часовые, десяток кабинетов. Стоны, крики. "Сознавайся! Сознавайся, сволочь, так тебя и разэтак". Час, два ночи. и следователь запарился, и ты. Мы вдвоем. "Ну, - скажет, - расскажи, как ты на остров Врангеля ходил". Да, и это было в той моей, полной, жизни: снимали Георгия Ушакова со льдины. Все, все теперь уже покойники, никого не осталось. "На, кури", - скажет. Вдруг голоса, крик по коридору катится. Крикнет шепотом: "Уходи от стола". Начинает снова орать на меня. Сами боялись. Да вслед за нами и пошли.
Карцер. Был и карцер. Трубы от столовой, кипяток по колено. Без вентиляции.
Когда начало доходить?
Однажды ночью, еще в те времена, когда я сидел в ростовских, когда-то чаеторговых, подвалах, в нашу камеру, рассчитанную на двух человек, а теперь набитую полутора десятками, привели, втолкнули высокого, худого человека. в камере ночь при электричестве - кто спит, остальные на допросе. Для тех, кто на допросе, обязательно кипяток под одежей, кусок хлеба.
Обычно те, кто с допроса, молчат. а этот: "Подождите, не мешайте, дайте выговориться, иначе с ума сойду! Я - такой-то, бывший секретарь Хамовнического райкома партии, еще там-то, там-то работал, взяли с работы, пять месяцев в одиночке. Дайте сказать! Знайте, это не Ростов, не местные штучки. Это вся страна. Это очень надолго и очень серьезно. и бросьте думать, что Сталин в этом не виноват".
Подо что подводили меня? Поначалу хотели подключить к процессу начальника дороги Лифшица. в свое время он был организатором Киевского ЧеКа, до начала тридцатых годов в троцкистской оппозиции, даже исключен из РКП/б/, потом восстановлен, я еще застал его в Ростове до того, как он ушел в заместители к Кагановичу - здорово он работал, большие перемены при нем были.
Какие-то неприятные штуки вокруг него ли, меня ли происходили еще в тридцать четвертом. Однажды приезжаю домой, жена говорит: "Какой-то чемодан тебе доставили". Чемодан, между прочим, с замком, с ключиком, а в нем осетрина, икра, шампанское, шоколад - и типографское поздравление от начальника дороги Лифшица. Я - в машину и в управление дороги. Они мне: "Ты с ума сошел, Дмитрий Михайлович, - это же обыкновенный знак внимания. Почему такая настороженность?" Я - свое: "Дайте расписку, что получили". - "Ну уж ты, не мог для семьи оставить". - "Нет. Расписку, пожалуйста".
Опять же, ухожу в отпуск - они мне, кроме положенного полуторного, еще два оклада. Перечеркнул: "Получайте сами!"
Дальше. Приехал член Коминтерна Радек - делал доклад о международном положении. в девятнадцать часов у Лифшица на квартире - совещание. Только собрались - трамтарарам: крупное крушение между Тихорецкой и Кавказской, шестьдесят третий сгорел, вагон с заключенными, вокзал. Вызвался: "Давайте, я поеду". Чуть не двое суток не было движения на Кавказ.
Когда меня допрашивали, все это фигурировало. Дал объяснение: "Проверьте". Другое шьют. Редактор железнодорожной газеты Гиндин был троцкистом, участвовал в ноябрьской демонстрации, и хотя в свое время сам повинился, но это тоже было в моем деле: мол, свояк свояка видит издалека. и наконец: "В Японии был?" - "Был". - "В Китае был?" - "Был". Вот тебе и шпионство, иностранная разведка.
В словопрениях этих проходят январь, февраль, март. Смотрю, что-то чаще стали меня таскать на допросы. и вот как-то ночью: "Савлук! с вещами!" Шинелюшку - и в "черный ворон". Привезли на вокзал, в вагон усадили. Отдельное купе, один, решеточки, часовой. Ну, во-первых, куда, интересно, едем? Прежде всего, какой час, какой поезд? Окошек же нету. и вот: "Поезд "Новороссийск - Москва" отправляется с первого пути", - это мне прокричали в Новочеркасске. Утром Воронеж. а куда за Воронеж-то? Оказывается, родная моя матушка Москва, Казанский вокзал и прямо в Бутырку, в новый спецкорпус. Одиночная камера, но в камере все: и щеточка, и гуталин, и туалет. Кормят прилично, папиросы дают. День живу, два живу. На прогулку выводят. Разговоров никаких. Наконец бумагу и чернила потребовал - пишу помощнику начальника тюрьмы: так и так, в чем дело, имею право знать. Ни звука в ответ. Еще день просидел. а вечером выводят на нижний этаж, в глухой коридор, клеенкой оклеенный, в кабинет. За столом следователь лет этак тридцати пяти: "Садитесь, Дмитрий Михайлович, давайте поработаем с вами. Лифшица знаете? Разговоры контрреволюционные слышали? Гиндин нас тоже интересует. Кстати сказать, был такой разговор на партактиве в Ростове, что Савлук, то есть вы, разлагает читателей своей газетой?" Вот так, все вокруг да около. и вроде бы без особого внимания, как бы рассеянный и усталый, как бы просто интересующийся обстановкой на месте. "Ну ладно, - говорит, - разговор у нас долгий, принесите-ка нам два стакана кофе и бутербродов побольше". Неужели он думает купить меня этими бутербродами? Ни хрена не купит. Недолго и беседовали - часа полтора, не больше. "Мы очень хотели бы, - сказал он задумчиво, - чтобы вы на процессе выступили, рассказали бы о людях, обстановке".
Не получилось у них со мной, как ни бились, как ни били. Ни черта им не удалось сблатовать, ссучить меня. и вернулся я в чаеторговые подвалы в Ростове.
;;
В тридцать седьмом объявили мне высшую меру: шпионаж и так далее. Я - трехэтажным матом, и меня увели.
На другой день начальник тюрьмы вызвал меня, предложил отправить телеграмму Калинину с просьбой о помиловании. я написал. Усмехнулся начальничек: "Э, нет! Пиши, как положено: признаю себя виновным, прошу о снисхождении". а надо сказать, признание вины из меня так и не вытянули. а теперь, значит, признайся? Я - снова матом ( признаю некоторое однообразие жанра), телеграмму соответственно в клочья. Шутить со мной изволят!
Это ведь как, когда тебя к смерти определят. Стоишь ты вроде, как прежде, а ощущение глыбы, опущенной на тебя. Даже не так. Тяжесть мгновенно возрастает изнутри. Да, вот это изнутри, как и в физике, когда резкая смена скорости. Все на пределе, и время тоже: прошли, кажется, годы, но возле тебя люди проплывают медленно, как в океанической глубине глубоководные рыбы, и так же странны они, безобразны, с растянутыми ртами, и так же мертвен их взгляд.
Замедлилось время, омертвело пространство. и гнет неимоверный. Вот тогда и взрываешься бешеным матом: в бога, душу, мать, топтал я ваши законы и власть, топтал я вашу мировую гармонию, в душу, мать и в центр мирового равновесия! Безумный гнет - и взрыв. Из невозможного.