В Москву явился я для поступления в аспирантуру Коммунистического института журналистики. Но теплилась и маленькая надежда найти мою Кукуридзе Ан нет. Какие и дала ориентиры, - все наврала, чертовка. а впрочем, в серьезные минуты так и говорила, на манер теперешней песенки: "Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу". Может, какая засекреченная, может, чья-то жена. Молчок. и никаких нитей. а ведь мои ориентиры каким-то образом знала - года через два получил я по почте конверт с фотографией похожего-непохожего на меня ребенка: "Большому Мите от маленького Мити - чтобы не забывал". и все. Путаная штука, эта жизнь. с кем-то прощаешься навсегда, а он-она где-то выскакивает, как черт из табакерки. а кого-то непременно, хотя бы для завершения недосказанной фразы, нужно бы встретить - и нет.
"Северо-Кавказская Вандея" - так называлась моя диссертация. Не помню, официальное это было название или для себя. Основной упор - на материалы Северного Кавказа, где я работал с тридцать первого года.
Не понял, что вас удивляет. Возникшая тяга к науке? Ну-ну, что я там о себе наговорил? Паршивая овца в семье добропорядочного интеллигента - да, это я, кто же еще. Пустая башка, д'артаньянщина, шило в заднице, ноги выносили черт знает куда, всё - так. в голове одна-единственная идея - и это так. Я, и диссертируя, нимало не уклонялся от нее, единственной, огненной - всеобщей свободы и братства. Однако же - неоформленно, подспудно - проклевывалась в мыслях уже тогда некая крамола, что-то не устраивало меня в "идее, овладевающей массами". Заметьте, в одной идее, овладевающей даже не массой, а массами: как я уже говорил, некий закон тяготения, который в атоме, песчинке незаметен, но уверенно овладевает массами. в отличие от атомарных законов, которые в массах незаметны, но однажды потрясают их и рушат.
Идея, овладевшая массами, - что-то в этом беспокоило мои мозги. а вы думали, их вообще не было у меня в то время? Быть-то были, но - помните у Пушкина? - рядом с одной неподвижной идеей, фиксированной, жгучей, другая уже не может существовать.
Н-да-с, со временем я стал в некотором роде противником идеи. Идея - общее, очень сильное, захватывающее, но неподвижное. Тут есть какая-то заковыка. Человек идеи перестает мыслить. Он действует, он исполняет. Тебе кажется, что ты идешь от пустых размышлений к действенности во имя великой общей идеи. Мозг работает на все четыре твои ноги, но на мысль он больше не работает. Ты выбрал на рынке жизни самую лучшую идею и теперь ты готов отдать за нее жизнь, - а на что еще тебе отныне твоя жизнь? и твоя голова?
;;
Итак, я еду на Северный Кавказ работать, и отныне моя диссертация напрямую связана с этой работой.
Здесь был еще тот материал, и совсем свежий, до конца даже не сформировавшийся. Земная магма в этих местах давно отклокотала, овеществившись в горы. Но человеческие массы вспухали и дыбились в тигле гражданской войны - я-то уже знал, видел, что она продолжается. На протяжении каких-нибудь пятнадцати лет чего тут только не было: республики, интервенции, рады, съезды, деникинцы, Антанта, белые, красные, красно-зеленые, бело-зеленые. Это не мученики идеи в комнатушках Достоевского. За стол истории садились массы. и за этим столом не чаек жиденький разливали - кровь лилась. и хотя я уже этой кровушки в грязи и сумятице мировых разборок насмотрелся, хватанул дотошна, но все равно: нужно значит нужно - дескать, "дело прочно, когда под ним струится кровь". И - как это у Гудзенко: "Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели, - мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты".
Так что, если вы спрашиваете, была ли какая-то эволюция моих взглядов в эти годы, то нет. Да, личности меня интересовали - так сказать, личный вклад в осуществление идеи. Но это были все те же "ноги" - энергия сложения усилий отдельных "я", революцией мобилизованных и призванных.
Сбой был в другом. Даже и не в обоюдном зверстве войск НКВД и чеченцев в объявленном ими газавате. Чеченцы, кстати сказать, не столько с русскими были жестоки, сколько со своими советскими. Видел я секретаря-чеченца, подвешенного за яйца своими повстанцами - затекшего кровью, мертвого. Видел и раздавленного нашими на дороге старика-чеченца, который неверно указал дорогу нашим карателям.
Ну, а потом, перед приездом французской делегации, самые мятежные селения были полностью выселены и заселены партактивом и женщинами со съезда горянок. Да, уже тогда практиковались депортации. Но это еще заслонялось в моем комиссарском сознании якобы необходимостью: на войне, как на войне. Подсек же меня кубанский голод.
Я попал уже на самый конец коллективизации, когда уже некого было коллективизировать - нужно было просто спасать кого удастся. Мы с начальником милиции Коневского района Гиленко Николаем Сергеевичем прошли по заданию крайкома по станицам Коневской, Староминской, Тимашевской. Волосы дыбом! Случаи чумы, людоедства. в одной станице - котел с человеческими головами. На окраине села баба с умирающей от голода семьей - и пшеница под крыльцом. Станица Обильная вымерла. Последним был арест попа, который от голода не мог ежедневно отпевать и потому собирал покойников в церковь и отпевал раз в неделю коллективно. Квалифицировали органы правопорядка, как контрреволюционную демонстрацию. Легче было в Китае мучиться, чем здесь это видеть. Голод-то был искусственный - для тех, кто отказывался от коллективизации. Закрывали магазины, перекрывали снабжение, из непокорных станиц вывозили все вплоть до соли и спичек. Грузчики в порту отказывались грузить пшеницу за границу - грузили войска НКВД. Когда праздновали в обкоме завершение коллективизации, я ушел с изобильного банкета - мне это потом припомнили. а я под застольное веселье вспомнил, как по пустынным селам и хуторкам ходили мы с Гиленко, как у какого-то хуторка остановил он меня, прислушался. "Слышишь, - сказал он мне счастливым шепотом, - поет кто-то, значит есть живые".
Ленин рассчитывал коллективизацию и индустриализацию на десятки лет, а проводилось в считанные годы. Доводилось мне слышать речи о необходимости такой скорой, свирепой коллективизации - иначе бы мы, дескать, не подготовились к войне. Но мы и так не были подготовлены, - в первый же год войны погибло десять миллионов россиян. Говорят также, для индустриализации нужна была свободная рабочая сила - коллективизация, оторвав людей от земли, дала ее. Но я уверен, если бы не был почти снят технический и научный слой интеллигенции сначала волной эмиграции, потом, после шахтинского дела, и дальше - репрессиями, была бы возможна другая индустриализация. Сталинградский завод полтора года выдавал только брак, то же - "Красный Октябрь"...
Были и еще какие-то вещи, исподволь подтачивающие мою святую веру в генеральную линию партии.
В начале тридцатых годов прошла знаменитая дискуссия, занявшая умы. Об азиатском способе производства. Неужели не слышали о таком? Восточные теократии. Единственный собственник и распорядитель земли - государство. Крестьянин, магнат или жрец в разном объеме имеют только право владения, и только пока и поскольку они осуществляют определенные общественные функции. Рабства нет - при интенсивном земледелии оно нерентабельно. Но крестьянское владение землей фиктивно - оно фактически поглощается оброком. Восточные теократии вечностью не обладали, как и ничто другое, но были очень крепки. в основе их лежали идея, догма и террор. Очень сильная форма. Дискуссия была неожиданно и торопливо прекращена. Даже заключения или выводов по ней не было сделано. Возможно легко просматривалась аналогия меж восточными теократиями и идеями и практикой Сталина, со строительством государственного капитализма. Ибо, как я сейчас понимаю, строился именно он, государственный капитализм, или, если угодно, казарменный социализм - то, что проницал в своих бредовых построениях Иван Карамазов и что четко определил Маркс. Вопрос разве что в том, почему нашему кормчему сгодилось именно это. а потому, я думаю, что проще, накатаннее.
В том же или следующем году была сессия чего-то там, на которой Вильямс предупреждал об опасности тяжелых машин в земледелии, вообще об опасности современного технократического отношения к землепользованию. я сделал для газеты интересный материал, но мне его вернули, сказали: не писать.
Копая материал по "Вандее", невозможно было не наткнуться на какой-нибудь компромат, как назвали бы это сейчас. я и наткнулся - на документ о выдвижении от какой-то Ставропольской национальной организации на выборы в Учредительное собрание Сталина. Вам это, конечно, ни о чем не говорит, или говорит все-таки? Тогда же - дикий компромат, большевики ведь распустили его: контрреволюционное большинство собрания отказалось признать декреты Советской власти. я сообщил о документе, у меня его затребовали, велели: молчи, - и больше я этого документа никогда не видел. Кстати, приходилось ли вам слышать о ссоре Сталина и Свердлова в Туруханской ссылке - мне рассказывали, что уголовники, подговоренные Сталиным, избили Свердлова и затолкали в прорубь - чахотка у Свердлова с того времени. а знаете ли вы, что Сталин был против Октябрьского восстания и пребывание Ленина в Разливе больше всего держалось в тайне от Сталина, так что хрестоматийная картинка "Посещение Сталиным Ленина в Разливе" - сплошная клюква.
Все тайное рано или поздно становится явным. Мне и тогда уже кое-что из подобного случалось слышать - правда, с недоверием и опаской.
Это я опять в сторону свернул. с тридцать второго года я работаю в газете "Молот", сначала генеральным секретарем, потом заместителем Льва Степановича Шаумяна, думаю, мало похожего на своего папу: совсем не любил выпить, совсем не любил девочек! "Митек, - скажет, - я в Кисловодск в международном тридцать четвертом; если спросят, скажи, что куда-то уехал".