- Как ты можешь в этом сомневаться? - возмущается Альбер.
- Тогда подыщи то, что требуется.
- Трудновато будет.
- Да чего там! Пойдешь на авеню дю Мэн…
- Ты меня еще учить будешь!
- …высмотришь девицу, которая выходит из Авраншского поезда, и скажешь ей: "Мадемуазель, у меня есть на примете одна баржа - не баржа, а конфетка! - там надо будет слегка прибираться да кой-чего сварить, зато вы сможете целыми днями загорать на солнышке и глазеть на гребцов из спортклуба, - красивые парни! И это будет чистая правда, а ей не придется потеть на борту какого-нибудь либерийского сухогруза, что плывет к чертям на кулички.
- То, о чем ты меня просишь, как-то не вяжется с моими принципами.
- Что для тебя важнее: принципы или дружба?
- Ладно, ладно. Эй, где ты там, Онезифор?
Человек в каскетке черного сукна в белый горошек медленно осуществляет ротацию на тридцать семь градусов вокруг собственной оси.
- Дай-ка нам пузырек шампуня, - приказывает Альбер, - моего личного. Это, видишь ли, то самое, - разъясняет он Сидролену, - что пьют Ротшильды, Онассисы и прочие люди нашего круга.
Онезифор открывает крышку погреба и исчезает.
- Вот еще что, - говорит смущенно Альбер, - мы с тобой не затронули вопрос…
- Ну, ясно, тебе не придется раскошеливаться, - заверяет Сидролен, - я заплачу за импорт ровно столько, сколько ты получил бы за экспорт.
- Ладно, я тебе сделаю двадцатипроцентную скидку.
- Ты настоящий друг!
Они выпивают.
Онезифору также полагается бокал, и он тоже пьет, но молча, не вмешиваясь в обрывки завершающейся беседы.
- Постарайся, - просит Сидролен, - чтобы она была не слишком страшная и стервозная, эта девица.
- Постараюсь, - говорит Альбер. - Что касается мордашки, тут я толк знаю, а вот стервозинку - ее сразу и не просечешь.
- Ладно, надо топать, - говорит Сидролен.
- Мой шофер тебя отвезет, - предлагает Альбер.
- Нет, спасибо, - отвечает Сидролен. - Предпочитаю автобус.
- Грустные воспоминания, а?
Сидролен не отвечает. Он пожимает Альберу лапу, вежливо кивает человеку в каскетке черного сукна в белый горошек; едет на одном, потом на другом автобусе; добирается до своей баржи; открывает банку печеночного паштета и сооружает себе бутерброд. Затем он выпивает три с половиной стаканчика укропной настойки, после чего ложится и засыпает. И тут же оказывается лицом к лицу с мамонтом, с самым настоящим.
Герцог хладнокровно созерцает зверя и говорит Пострадалю:
- Я собирался поохотиться на зубра или бизона, но не на эту зверюгу. Я думал, они давно уже повывелись в моих владениях. Артиллеристы! Живо, орудие к бою! Заряжай! Цель: мамонт.
Мамонт, набрав в грудь воздуха, мелкой рысцой поспешает к нападающим.
- Спасайся кто может! - ржет Сфен, до того мирно пощипывавший мох у подножия дерева.
- Ишь ты, раскомандовался! - снисходительно замечает герцог.
- Спасайся кто может! - лепечет Пострадаль.
- И ты, Брут, туда же!..
Герцог д’Ож собирается пнуть пажа, но тот уже удрал, равно как артиллеристы, свора и лошади. Это паническое бегство отнюдь не пугает герцога; он расчехляет свое собственное орудие и наводит его на зверя, но тому в высшей степени наплевать на боевою соратника Жанны д’Арк и Жиля де Рэ. Мощным ударом ноги он вбивает кулеврину в землю и во весь опор мчится дальше, в ромамонтической надежде стереть в порошок всю ту мелкую нечисть, что встала на его пути; однако он опоздал: гончие уже попрятались на псарне, лошади - в конюшнях, а артиллеристы успели добежать до подъемного моста. Один лишь герцог д’Ож остался на месте происшествия - целый, невредимый, слегка озадаченный, но неизменно величественный. Он с грустью взглянул на орудие, сплющенное в лепешку: это надо же - лишиться сразу двух кулеврин в один и тот же день! - дорогонько ему обойдется современная техника! Зачехлив свое собственное орудие, он решил прояснить для себя, хоть самую малость, историческую обстановку.
На данный момент обстановка эта была лесной и безлюдной. Деревья росли в тишине, животное царство ограничивало свою жизнедеятельность безмолвными и темными делами. Герцог д’Ож, обычно уделявший созерцанию природы минимум личного времени, решил отыскать более населенные края; для этого он счел самым разумным вновь пойти по дороге, которая привела его сюда и, стало быть, естественно, должна была вернуть его к замку с д’ожноном.
Без всяких колебаний он определяет тропинку, которая кажется ему самой подходящей, и бодрым шагом идет по ней примерно с час. После чего замечает, что тропинка эта какая-то хайд’егерская. Весьма озадаченный, герцог разворачивается на сто восемьдесят градусов и бодрым шагом идет обратно примерно с час, в надежде отыскать лужайку с растоптанной кулевриной, забитой по самое горло перегноем и палой листвой. И он действительно выходит на лужайку, но не обнаруживает там никаких следов своего мини-орудия. Тщательно проанализировав исходные данные, герцог заключает, что: одно из двух - либо это не та лужайка, либо scirus communis и fineola biselliella сожрали его кулеврину. Согласно тому, что проповедовал несколькими пятилетками раньше Буридан, подобная дилемма могла привести только к голоду, а герцог д’Ож смерть как боялся скудных трапез и, еще более того, трапез вовсе не существующих. Прибегнув к вероятностному методу, он избрал направление сколь случайное, столь же и спорное и проблуждал так до наступления сумерек.
- Теперь мне ясно, - заявил герцог - вслух, чтобы составить самому себе компанию, - что следовало бы бросать на всем пути следования камешки, но, во-первых, у меня их под рукой не случилось, а, во-вторых, что толку от них было бы сейчас, когда наступает ночь, да притом темная ночь.
И верно, наступала ночь, да притом темная ночь. Герцог упрямо шагал вперед, но то и дело плюхался в ямы или расквашивал себе нос, натыкаясь на столетние дубы, испуская яростные вопли и бранясь самыми черными словами, без всякого почтения к ночной красоте окружающей природы. Он уже начал выдыхаться, да-да, всерьез выдыхаться, как вдруг завидел огонек, блеснувший на черном бархате тьмы.
- Сейчас поглядим, что там такое, - сказал герцог - вслух, чтобы составить самому себе компанию. - Может, это всего-навсего крупногабаритный светляк, но я так голоден, что охотно закусил бы даже светляком.
Нет, то был не светляк, то была хижина.
- По-моему, я пока нахожусь в пределах моих владений, - прошептал приободрившийся герцог, - и тот, кто живет в этой развалюхе, должен быть моим подданным. Наверное, дровосек. Будь со мною Сфен, он бы сказал мне его имя, ему знакома вся округа, но он, паразит, сбежал, а я брожу один по лесу, как бедный мальчик-с-пальчик, - вот что значит ходить на пушечную охоту без съестных припасов, портулана и списка своих подданных!
Он пытается открыть дверь (разве он не у себя дома?!), но та не поддается, - заперта. Тогда герцог колотит в нее рукояткой меча, колотит крепко и одновременно представляется:
- Отворяй, мужик, я твой герцог!
Он ждет, но, поскольку в окружающей обстановке не намечается никаких изменений, повторяет:
- Отворяй, мужик, я твой герцог!
И так много-много раз. Результат по-прежнему нулевой.
Поразмыслив, герцог формулирует свою мысль - вслух для самого себя:
- Он, верно, боится, этот бедняга. Небось принимает меня за какого-нибудь лесного духа. Где ж ему взять храбрости, - он ведь слишком худороден, - но, может, он уступит из жалости. Попробуем-ка такую уловку…
И он кричит жалобным голосом:
- Я голоден!
Тотчас же дверь отворяется как по волшебству, и герцог видит пред собою чудное видение.
Указанное видение представляет собой юную невинную девицу, неописуемо грязную, но, с точки зрения эстетики, неописуемо прекрасную.
У герцога просто в зобу дыханье сперло.
- Ах, бедный мой господин, - говорит юная особа ужасно мелодичным голосом, - входите, присаживайтесь у очага и разделите со мною эту скромную похлебку из каштанов и желудей.
- И это все, что у вас есть на ужин?
- Увы, все, мессир. Мой папа ушел в город, чтобы купить несколько унций копченой трески, но он еще не вернулся, а значит, теперь не вернется до утра.
Слова эти приводят герцога в приятное расположение духа, что, в общем-то, странно: ему вовсе не нужна целая ночь, чтобы расправиться с миской скромной не скоромной похлебки, особенно если похлебку эту ему придется делить с милой крошкой, которая теперь глядит на него с боязливой робостью весьма хорошего тона. Герцог внимательно разглядывает ее.
- Ишь какая вы смазливенькая, - говорит он.
Девица делает вид, будто не понимает комплимента.
- Садитесь, садитесь же, мессир. Хотите, я добавлю перца в похлебку? У меня есть один пакетик, - крестная подарила мне его на прошлое Рождество. Он привезен из Малабара, этот перец, и он не поддельный, а самый что ни на есть настоящий.
- Ну что ж, - говорит герцог, зардевшись, - я не откажусь. Несколько зернышек…
- Весь пакет, мессир! Весь пакет! Это вас подкрепит.
- А что, разве у меня такой уж жалкий вид?
- Ваша милость, конечно, бодрится, но ей, верно, довелось пережить большие волнения.
- Еще бы, черт возьми!.. Лишиться пушки просто так, за здорово живешь!..
- Пушки? О, так у вас есть пушки?