"Последние дни" - это рассказ о жизни и конце времен, о преходящем и вечном, о грустном и смешном. Для одних героев речь идет о последних днях юности, для других - жизни. Последние иллюзии, последние надежды, последние аферы, последняя любовь - несколько занятных историй, выхваченных из водоворота жизни искушенным взглядом старого официанта парижского кафе, в душе философа и большого поклонника астрологии. Пародийное и вместе с тем философское произведение, едко написанное, изобилующее нелепыми ситуациями, беспристрастная и откровенно веселая книга.
Раймон Кено (1903–1976) - один из признанных классиков XX века, выдающийся французский писатель, поэт, сценарист, переводчик, математик и художник, участник сюрреалистического движения, один из основателей УЛИПО (Мастерской Потенциальной Литературы или Управления Литературной Потенцией), Трансцендентальный Сатрап Патафизического Колледжа, директор "Энциклопедии Плеяды", член Гонкуровской академии.
Содержание:
VI - АЛЬФРЕД 6
X - АЛЬФРЕД 10
XIV - АЛЬФРЕД 15
XIX - АЛЬФРЕД 21
XXXIV - ЖЮЛЬ 35
XXXVIII - АЛЬФРЕД 38
Примечания 39
Раймон Кено
I
На улице капли дождя - шлеп-шлеп, то там, то сям; такой вот был влажный вечер на улице. Фонари пускали слюни - на тротуарах лужи. На перекрестке улицы Данте и бульвара Сен-Жермен переминался старик - не перейти ему на другую сторону. Грузовик задел его зонтик; пес вскарабкался на груду ящиков и залаял во всю пасть. Старичок отпрянул, что-то брюзжа в усы, а усы он носил длинные и густые. Снуют тут всякие: такси, автомобили хозяев, автомобили слуг, велосипеды, конные драндулеты, трамваи. Как он их всех ненавидел. Не так давно ему прижал ребра грузовой мотороллер - погладил и наградил рваным дыханием и повышенной осторожностью; старик дал себе слово, что в один прекрасный день раз и навсегда расправится с этими смертоносными болидами, но прекрасный день так и маячил в прекрасной дали. Иногда он подумывал исподтишка прокалывать шины тем, кто паркуется у тротуаров; с перочинным ножичком это совсем не трудно. Однако свой план он не осуществлял: риск все-таки - вдруг начнут пинать ногами. Оставалось надеяться, что в эту собачью погоду какая-нибудь металлическая дура перевернется на дороге и на глазах превратится в месиво вместе с ездоком. Вообще, погода была - то, что надо. Октябрь сделал "пшик!", подрезал на вираже и вильнул хвостом, рыбьим масляным хвостом, хвостом сардины в масле. Как сказано, а? Разве не масло эта морось? Он не любил, когда масла много; его даже в уксусный соус не надо переливать. Другой старик подошел к краю тротуара и стал дожидаться просвета, чтобы перейти.
Они походили друг на друга, как два брата. Хотя родственниками не были; ни близкими, ни даже дальними. Видимо, их роднили густые длинные усы. Как один неискушенный глаз видит во всех "околонизованных" туземцах множество экземпляров одной и той же модели, так и другой, по-своему неискушенный глаз, видит во всех стариках с длинными густыми усами двойников одного и того же индивида. Впрочем, один из стариков, наоборот, считал, что это молодых не отличить друг от друга - у всех лица ворсятся. Но он хотя бы не писал мелом над писсуарами призывы: "Мочи бритые рожи".
Имя его было месье Браббан. Он повернулся ко второму старику, чье имя было месье Толю. Месье Толю посмотрел на месье Браббана. Браббан сказал Толю:
- Всё как будто масляное, правда? По мне, так это не дождь, а масло.
- Что делать, после войны всё так: взрывами времена года перемешало. Помните, как было в октябре до войны? Красивые были дожди. И солнце, когда показывалось, тоже было красивым. А сейчас все перепутано - божий дар с яичницей, Рождество с Сен-Жаном, который празднуют летом . Не поймешь, когда надеть плащ, когда снять…
- Мое мнение - это из-за пушек все промаслилось.
- И я так считаю. К счастью, это последняя война, а иначе, повторяю вам, Рождество случилось бы в Сен-Жан.
Браббан взглянул на Толю из-под зонтика.
- Так-так, уважаемый, кажется, я вас где-то видел. Мы с вами точно встречались.
Уважаемый задумался.
- Может, в Архиве ?
- Нет, исключено. Что за архив? Я знаю только Архивную улицу. И все же ваше лицо кажется мне знакомым. Вот я и думаю, где же я мог вас видеть?
- А если у моего свояка?
- У свояка?
- Да, у Бреннюира, он издает книги по искусству - не слышали? Вы могли видеть меня у него дома. Там многие бывают: писатели, художники, журналисты и даже поэты.
Браббан усмехнулся.
- Ах, поэты! - многозначительно произнес он.
- Среди них есть очень хорошие, - обиженно заметил Толю.
Нельзя сказать, что он сам не пугался всего поэтического; просто он общался с поэтами у свояка и поэтому считал своим долгом относиться к ним с уважением. И все же, малодушно подыгрывая собеседнику, он добавил:
- Как поэты, конечно.
Маслянистая влага перестала сочиться с черного неба. Толю закрыл зонтик. Браббан повторил его жест и воскликнул:
- Теперь-то я вас вспомнил! Летом вы часто сидели в Люксембургском саду…
- Недалеко от оранжереи? Ну да, точно. Я вас тоже вспоминаю. Кажется, у вас была привычка садиться возле статуи…
- Совершенно верно, - сказал Браббан, протягивая ему руку. - Меня зовут Браббан, Антуан Браббан. Ветеран войны семидесятого года . Во время битвы при Бапоме мне было семнадцать.
- 3 января 1871 года. Ее выиграл генерал Федерб , которого немцы прозвали Пырей - неистребим был, как сорняк.
- О, надо же. Вы участвовали?
- Нет. Я преподаю… преподавал… историю. Меня зовут Толю, Жером Толю. Ученики дали мне прозвище Пилюля.
- Глупые эти дети, - заметил Браббан.
- Есть и смышленые. Помню таких, кто мог назвать все даты из курса современной истории, которые нужно знать к экзамену на бакалавра.
Они беседовали, продолжая стоять у края тротуара.
- Смотрите, можно перейти, - сказал Браббан.
Между трамваем и автобусом зажало грузовик.
- Идемте, пока свободно.
Оба осторожно пошли вперед.
- Скользко, как будто жир. Или масло. Еще не нашли хорошего способа мостить улицы.
Они оказались на другой стороне.
- Мостить парижские улицы начали при Филиппе Августе, - сообщил Толю.
- Неужели? Никогда бы не подумал. Бесконечно рад, месье, что мы с вами познакомились. Когда я видел вас в Люксембургском саду, я все время думал: интересно, чем занимается этот господин? Коммерцией? Юриспруденцией? Военным делом? Признаться, я склонен был предполагать последнюю ипостась.
- Вот и не угадали. Преподавание! Месье, я тридцать пять лет преподавал историю. Древнюю, новую и современную, французскую и всеобщую, греческую и римскую. А еще географию, месье, я преподавал географию: Франция, Европа, великие мировые державы. Я даже написал несколько небольших работ о ходе Французской революции в департаменте Морская Сена, поскольку последние двадцать лет трудился в лицее Гавра.
- Морская Сена, административный центр - Гавр. Супрефектуры - Фекамп, Больбек, Пон-Одемер, Онфлер, - отчеканил Браббан.
Толю с обеспокоенным видом остановился; мгновение постоял в нерешительности, а затем вновь зашагал, изучая дырочки для шнурков в ботинках. Его спутник обернулся вслед незнакомой девчушке; после чего изобразил несколько круговых пассов зонтиком.
- История - это ужасно интересно, - воскликнул он с воодушевлением, - это дает знания о людях…
- И о событиях.
- Как же здорово, что я с вами познакомился, месье, - подытожил Браббан.
Они дошли до бульвара Сен-Мишель. Поднялись к Люксембургскому саду. Снова закапал дождь, пуще прежнего. Старики опять раскрыли зонтики.
- Вот теперь это похоже на воду, - удовлетворенно заметил Браббан.
- Пушками все времена года растерзали. Проклятая война! До сих пор чувствуется.
- Да еще этот дождь, похоже, никогда не пройдет.
- Похоже.
- А что, если нам, месье, посидеть и выпить чего-нибудь бодрящего?
- Какие могут быть возражения?
- Как вы смотрите на то, чтобы пойти в "Суффле"?
- Я бывал там в юности, в старости вернусь, - продекламировал Толю.
- Ха! В старости! Скажете тоже.
- Ну, мальчиком меня не назовешь.