- Сколько же вы за ней дадите? - спрашивает гортранспортист.
- Сколько - чего? И кому? - интересуется Сидролен. - В денежных вопросах я, знаете ли…
- Ну как же! - говорит гортранспортист, - ну как же, приданое-то, ну, то есть то, что раньше называли приданым, кошелек, так сказать, в корзинку новобрачной.
- Что-то не пойму, о чем вы тут толкуете, - говорит Сидролен.
- Ну как же, разве вы Ламелии к свадьбе ничего не подкинете?
- Ничего, - говорит Сидролен.
- Вообще ничего?
- Вообще ничего.
- Ну как же… у вас ведь небось кой-какие деньжата водятся?
- Конечно, но мне же предстоят расходы.
- Какие еще расходы?
- Расходы по замене. Как вы думаете, могу я жить без хозяйки? Неужели я сам себе буду чистить башмаки, готовить жратву и прочее? Стало быть, мне придется раздобыть себе другую хозяйку. А это станет недешево.
- Позвольте, позвольте, - нервно говорит гортранспортист, - но Ламелия, надеюсь, не ваша хозяйка, она вам дочь или кто?
- Не беспокойтесь, тут все в порядке, - веско заверяет его Сидролен. - Ламелия - последняя из тройни, которую моя покойная супруга произвела на этот свет, перед тем как отправиться на тот.
- Я об этом ничего не знал, - говорит вконец подавленный гортранспортист.
- Да вы не сокрушайтесь так, это ведь даже шикарно - жениться на тройняшке. То-то будете форсить перед приятелями!
- Это-то верно.
- Ну а что касается денег, то на меня не рассчитывайте! - мне ведь нужен кто-нибудь, чтобы драить палубу, поднимать флаг на мачте по большим церковным праздникам и так далее. Не самому же мне этим заниматься, - вот и понадобится монета, чтобы платить какой-нибудь редкой пташке, а вам, следовательно, шиш.
- Ну, в таком случае, - говорит гортранспортист, - я прямо не знаю… прямо и не знаю…
- Вспомни о нашей страстной любви! - говорит Ламелия.
- Ну-ну! - говорит Сидролен. - Не стройте же из себя корыстолюбца.
- Да, конечно… и потом, тройняшка… да, тройняшка - это вещь; может, мне повезет, и мое фото попадет в газеты или даже по телевизору в новостях покажут, как вы считаете?
- Без всякого сомнения! - веско заявляет Сидролен.
- Ну и ладно! - восклицает гортранспортист, - разрази меня гром, я беру за себя Ламелию, с деньгами или без!
- Молодец парень! - говорит Сидролен. - Ну а как вам понравилась моя укропная настойка?
- Первоклассная! - говорит гортранспортист, - первоклассная!
Пауза.
- Ну ладно, - говорит наконец гортранспортист, - значит, по рукам. А теперь, с вашего позволения, я возвращусь домой, чтоб мать оповестить.
- Я вам прямо скажу, - возражает Сидролен, - если вы собираетесь подсунуть мне вашу мать вместо Ламелии, чтобы скрести полы и начищать руль, то она мне и даром не нужна!
- Да я и не собирался ей это предлагать.
- Ну и слава Богу!
Сидролен встает, за ним встает и гортранспортист. Сидролен говорит Ламелии:
- Я его проведу по сходням, а то у него голова слабая.
И он берет гостя за руку, чтобы тот не свалился в тину; потом они взбираются вверх по склону.
- Ну-с, до свиданья, - говорит Сидролен гортранспортисту.
Он смотрит на изгородь и дверцу, сплошь покрытые надписями.
Гортранспортист замечает:
- Не понимаю типов, которых тянет всюду писать. Это что, все про вас?
- До свиданья, - отвечает Сидролен.
Пока гортранспортист медленно удаляется, Сидролен идет за банкой с краской; старательно и любовно водя кистью, он кладет гладкие зеленые мазки на букву "У"; он так усердствует, что названная буква явственно проступает благодаря щедро наложенному слою краски; затем он переходит к букве "Б" и замазывает ее с тем же неубывающим пылом. Он больше не слышит ни шагов прохожего, проходящего мимо, ни гула проходящих по бульвару тысяч и тысяч уаттомобилей. Виконт де Голодрань вполголоса беседует с герцогом д’Ож. Ла-Тремуй, Дюнуа и герцог Алансонский собираются поставить на место этого Капетишку и научить его поучтивее обращаться с высокородными сеньорами. К ним присоединился и кое-кто поважнее. Герцог д’Ож осведомляется, кто бы это мог быть, и добавляет, что понятия ни о чем не имеет. Поломавшись для приличия, юный виконт признается, что этот "кое-кто" не кто иной, как сам дофин.
- Как! - восклицает герцог д’Ож. - Тот самый знаменитый Людовик Одиннадцатый?
- Он самый, - отвечает виконт де Голодрань, - но, заметьте, он пока еще никакой не одиннадцатый.
- И он замышляет заговор против родного папы?
- Это не заговор, мы просто защищаем свои законные права.
- С этим я согласен, ну а что же в результате будет с моим добрым другом Жилем де Рецем?
- Мы освободим его из тюрьмы.
- Если это случится, я подарю вам целую сотню гвоздичных палочек. А пока давайте тяпнем!
И они тяпнули.
VII
Караульный заприметил двух неизвестных верхом на мулах, которые направлялись к замку с д’ожноном. Герцог д’Ож был тотчас оповещен. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это аббат Биротон и сопровождавший его дьякон Рифент.
- Сейчас сыграем с ними отличную шутку! - сказал герцог д’Ож. - Сперва пальнём по ним из бомбарды, а следом вдарим пару раз из кулеврины. Не забудьте потом сходить собрать ядра.
Новоиспеченные артиллеристы были не слишком уверены в успехе, ибо им предстояло впервые опробовать эти недавние приобретения герцога. Бомбарда сработала вполне удовлетворительно: ядро врылось в землю меньше чем в трехстах метрах от Онезифора, который, так же как и дьякон Рифент, даже не понял, что произошло.
Но когда ядра помельче, выпущенные из кулеврины, упали в непосредственной близости от аббата, тот соскочил с мула и бросился ничком на землю, воззвав к Господу о защите; дьякон Рифент последовал его примеру. Ствол кулеврины треснул, и герцог велел прекратить стрельбу, не желая из-за простой шутки рисковать орудием, которое обошлось ему довольно дорого.
Пока оставшиеся в живых артиллеристы собирали ядра, аббат Биротон и сопровождавший его дьякон Рифент предстали перед герцогом.
- Ничего себе встреча, мессир! - сказал аббат Биротон. - Я знаю, что вы не питали дурных намерений, но мы едва избежали гибели.
- Да, результат оказался лучше, чем я думал.
- Так, стало быть, вы, мессир, также обзавелись этой дьявольской бомбой?
- Что делать, приходится защищаться, мой дорогой. Я со дня на день поджидаю королевских ОМОНОвцев и, поскольку вовсе не собираюсь дать себя растоптать, принял все необходимые предосторожности и запасся самыми современными новоизобретенными новинками.
- У вас опять разногласия с королем?
- А они и не прекращались. На сей раз это из-за моего доброго друга Жиля де Реца.
- Ох, гнусный злодей!
- Молчи, долгополый! Где же твое христианское милосердие? Мой добрый друг Жиль де Рец был бесславно казнен, точно простой виллан, - это он-то, высокородный сеньор и бесстрашный воин, а ведь Столетняя война еще даже не кончилась. И поскольку мне это не понравилось, я присоединился к другим высокородным сеньорам и бесстрашным воинам, дабы достойно проучить короля; знаешь ли ты, кто с нами заодно?
- Да где уж мне угадать!
- Дофин!
- Как! Знаменитый Людовик Одиннадцатый?
- Ну, пока он еще не одиннадцатый. Не стану вдаваться в подробности; дело кончилось тем, что высокородные сеньоры повели себя, как трусливые бабы, а дофин предал нас, и вот в результате я остался один против короля Франции и числюсь в открытых мятежниках. К счастью, теперь у меня есть мои миленькие пушечки. Кстати, раз уж ты здесь, давай-ка не ленись и окрести мне их.
Аббат Биротон, не переча герцогу, исполнил его приказание. Когда он кончил, герцог сердечно хлопнул его по спине, осведомился о здоровье и наконец спросил:
- Ну как там прошел церковный собор?
- Он низложил Эугена IV и заменил его Амедеем, и теперь король Франции собирается опубликовать Прагматическую Санкцию, защищающую независимость галликанской церкви.
- Если я правильно понял, ты принял сторону короля.
- Не сердитесь, мессир, я был там в качестве простого наблюдателя.
- Ха! А мне сдается, что ты простой изменник и предатель!
- Мессир! Ну какой же я предатель - я, обычный наблюдатель!
- Можешь болтать все, что угодно, а я взял тебя на заметку; наверное, это мой ангел-хранитель подсказал мне приветствовать твое возвращение несколькими пушечными залпами. Я-то сам гвельф и феодал. И если мой капеллан начнет увлекаться современными идеями, то мне ничего иного не останется, как привязать его к жерлу бомбарды и послать по частям в небеса.
Аббат Биротон остерегся развивать эту тему, и в тишине, последовавшей за речью герцога, ясно послышались голоса Пигранеллы и Белюзины, распевавших рондо, которое предстояло написать Карлу Орлеанскому: "Зима, старуха злая…" В конюшне Сфен и Стеф аккомпанировали им, насвистывая тот же мотивчик.
- Ваши дочери, кажется мне, нынче в веселом расположении духа, - заметил аббат Биротон, пытаясь таким образом отвлечь внимание герцога от своей персоны.
- Да, - ответил герцог, - я их выдаю замуж.
- Всех трех?
- Всех трех.
- И даже Фелицу?