Фланнери О'Коннор - Царство небесное силою берется стр 11.

- После того как эти трое погибли и он стал хозяином в доме, дом он вымел подчистую, - сказал старый Таруотер. - Всю мебель оттуда повыкинул, кроме разве что пары стульев и стола, да еще оставил пару коек и колыбель, которую он сам же для тебя и купил. Снял все картины, все занавески, ковры все убрал. Даже одежду матери, сестры и этого недоумка всю сжег, чтобы ничего от них не осталось. И остались только книжки и бумажки, которые он за жизнь свою насобирал. Кругом одна бумага, - сказал старик. - Заходишь в комнату, как в птичье гнездо попал. Я пришел через несколько дней после аварии, и он мне обрадовался. У него аж глаза загорелись. Он был рад меня видеть. "Вот те на, - говорит он мне, - только я успел вымести и вычистить дом, и на тебе, явились семь чертей в одной шкуре". - И старик радостно хлопал себя по колену.

- Как-то не очень мне верится…

- Прямо он этого, конечно, не сказал, - говорил дед, - по ведь я же не идиот.

- Раз он не сказал, значит, ничего ты не можешь знать наверняка.

- Я в этом уверен так же, как и в том, что это вот,- он поднимал руку и растопыривал короткие толстые пальцы прямо перед лицом у Таруотера, - моя рука, а не твоя.

Было в этом жесте что-то такое, от чего у мальчика всякий раз пропадало желание вредничать.

- Ладно, давай дальше, - говорил он. - Если так и будешь топтаться на месте, никогда и не доберешься до его богохульства.

- Он был рад меня видеть, - продолжал дед. - Открывает он, значит, дверь, а дом у него за спиной весь забит макулатурой, а тут я стою. Еще бы ему не радоваться. У него все на лице было написано.

- А что он сказал? - спрашивал Таруотер.

- Он посмотрел на мою котомку, - сказал старик, - и сказал: "Дядя, вы у меня жить не сможете. Я прекрасно знаю, что вам нужно, но этого ребенка я воспитаю по-своему".

При этих словах учителя по жилам у Таруотера всякий раз пробегала острая, едва ли не чувственная волна радости.

- Тебе, может, и показалось, что он был рад твоему приходу, - говорил он, - а мне так кажется, что с точностью до наоборот.

- Да ему от роду было двадцать четыре года, - сказал старик. - У него еще все мысли были на лбу написаны. Это был все тот же семилетний мальчуган, которого я увел с собой, разве что очки теперь были в черной оправе и не падали все время, потому что нос подрос. Глаза стали меньше, потому что лицо выросло, но все равно это было одно и то же лицо. Сразу было видно, о чем он думает. Это уже потом, когда я тебя выкрал, а он пришел за тобой, лицо у него закостенело. Стало как каменное, как тюремный фасад, но это потом, а тогда, в тот момент, все было ясно как божий день, и я сразу понял, что нужен ему. А иначе зачем бы он пришел в Паудерхед рассказать, что они все померли? Я тебя спрашиваю! Мог ведь просто оставить меня в покое, и все дела.

Ответа мальчик не находил.

- В любом случае, - говорил старик, - по делам его видно, что я ему был нужен: ведь принять-то он меня к себе принял. Смотрит он, значит, на мой узел, а я ему и говорю: Прими, говорю, меня из милости, а он в ответ: Простите, мол, дядя. Если я вас пущу, вы еще одному ребенку жизнь поломаете. Так что нельзя вам у меня оставаться. Этот ребенок будет жить в реальном мире. Он будет знать, чего сможет добиться сам. И спасителем для самого себя он станет сам. Он будет свободным человеком! - Тут старик поворачивал голову и сплевывал. - Свободным человеком! - повторял он. - Он весь был напичкан такими вот словечками. И тогда я ему сказал. Сказал ему то, что заставило его передумать.

На этом месте мальчик всегда вздыхал. Это был у старика коронный номер. Он тогда сказал учителю: Я не жить к тебе пришел. Я пришел умирать!

- Поглядел бы ты тогда на его лицо, - говорил он. - Его вдруг словно подменили. Плевать он хотел, что этих троих не стало; но когда он понял, что я могу умереть, он в первый раз почувствовал, что может лишиться кого-то очень близкого. И встал как вкопанный в дверях и смотрит на меня.

Однажды, один-единственный раз, старик наклонился вперед и выдал Таруотеру тайну, которую держал при себе все эти годы:

- Он любил меня, как родного отца, и стыдился этого! Мальчика это не особенно тронуло.

- Ага, - сказал он, - а ты ему наврал в глаза. Умирать-то ты и не собирался.

- Мне было шестьдесят девять лет, - сказал дед. - Я мог умереть на следующий день. А мог и не умереть. Не дано человеку знать час смерти своей. Жизнь-то я, почитай, уже прожил. Так что это была не ложь, это было такое предположение. Я ему сказал: Может, проживу еще два месяца, а может - два дня. И одежа на мне была вся новая - специально купил, чтоб меня в ней похоронили.

- Уж не эта ли? - возмущенно спросил Таруотер, ткнув пальцем в прореху на дедовом колене. - Не та ли самая одежа?

- Я ему сказал: Может, два месяца еще протяну, а может, и два дня, - сказал дед.

А может, лет десять или двадцать, подумал Таруотер.

- Да, - сказал старик, - это его потрясло.

Может, это его и потрясло, подумал мальчик, только не очень-то он по этому поводу горевал. Учитель просто сказал: "Значит, дядя, я должен вас похоронить? Ладно, похороню. С удовольствием. По полной программе". Но старик настаивал, что слова - это одно, а выражение лица и поступки - совсем другое.

Таруотера дед успел окрестить, не пробыв в доме племянника и десяти минут. Они вошли в комнату, в которой стояла Таруотерова кроватка, и как только старик взглянул на него - спящего младенца со сморщенным серым личиком, - он услышал глас Господень, и молвил глас сей: "ВОТ ПРОРОК, ЧТО ПРОДОЛЖИТ ДЕЛО ТВОЕ. ОКРЕСТИ ЕГО".

Этот? спросил старик. Этот сморщенный серолицый… И не успел он подивиться, как же можно окрестить дитя, когда племянник под боком, как Господь уже послал продавца газет, который постучал в дверь, и учитель пошел открывать.

Когда через несколько минут он вернулся, дед уже держал Таруотера на одной руке, а второй лил на него воду из бутылочки, которую нашел на столике рядом с кроваткой. Соску он с нее снял и сунул в карман. Он как раз произносил последние положенные слова, когда учитель вошел в комнату; тут он поднял глаза, увидел, какое у племянника лицо, и покатился со смеху. Стоит в дверях, как мешком пришибленный, рассказывал старик. Даже не разозлился поначалу-то, а как будто его пыльным мешком оглоушили.

Старый Тару отер сказал ему: "Заново родился сей младенец, и ты уже ничего не можешь с этим поделать". И тут он увидел, как в племяннике вскипает гнев и как тот старается не выпустить его наружу.

"Ты отстал от жизни, дядя, - сказал племянник. - Теперь меня этим не проймешь. Ни вот столечки. Смех один, да и только".

И он засмеялся, коротко и отрывисто, но, по словам старика, лицо у него при этом пошло пятнами.

"Теперь все это без толку, - сказал он. - Если бы ты со мной все это провернул, когда мне было семь дней, а не семь лет, может, и не поломал бы мне жизнь".

"Если кто тебе ее и поломал,- сказал старик,- то не я".

"А то кто же, - сказал племянник и пошел на деда через всю комнату, красный как рак. - Ты же слепой, а потому и не видишь, что ты со мной сделал. Дети - народ беззащитный. Доверие - вот их проклятие. Ты выбил у меня почву из-под ног, и я не обрел ее вновь, покуда сам не разобрался, что к чему. Ты заразил меня своими идиотскими надеждами, своей дурацкой жестокостью. Я же до сих пор бываю иногда сам не свой, до сих…" - и замолчал. Не смог признаться в том, что старику и без него было известно. "Со мной все в порядке, - сказал он. - Этот твой клубок я распутал. Чистым усилием воли. Размотал - и сам распрямился".

- Вот видишь, - говорил старик, - он сам признался, что семя по-прежнему в нем.

Старый Таруотер положил младенца обратно в кроватку, но племянник взял его на руки, и странная такая улыбка на лице, говорил старик, как будто перекорежило его. "Одно крещение хорошо, а два лучше",- сказал он, перевернул Таруотера и стал лить оставшуюся в бутылочке воду ему на жопку, и заново читать крестильную молитву. Старый Таруотер стоял и смотрел на него, ошарашенный подобным богохульством. "Теперь Иисус войдет в него хочешь с той стороны, а хочешь - с этой", - сказал племянник.

Старик проревел:

"Никогда еще богохульством не удавалось изменить воли Божьей!"

"Вот и моей воли Господь тоже изменить не в силах", - спокойно сказал племянник и положил ребенка назад в кроватку.

- А я что сделал? - спрашивал Таруотер.

- Ничего ты не сделал,- отвечал старик, как будто собственные дела и поступки мальчика вовсе не имели никакого значения.

- Но ведь пророк-то все-таки я, - угрюмо говорил мальчик.

- Ты тогда еще вообще ничего не соображал, - отвечал дед.

- А вот и соображал, - возражал мальчик. - Я лежал там и думал.

Старик на эти его слова не обращал никакого внимания и продолжал рассказывать дальше. Поначалу он думал, что, живя с учителем под одной крышей, ему снова удастся убедить его в том, в чем он уже один раз убедил его, когда похитил в детстве, и эта надежда жила в нем до той поры, пока учитель не показал ему статью в журнале. Тогда до старика наконец дошло, что учителя уже не исправишь. Он ничего не смог сделать ни с матерью учителя, ни с самим учителем, и теперь оставалось только одно: попытаться спасти Таруотера, не допустить, чтобы его воспитал этот дурак. И в этом он преуспел вполне.

Что-то подсказывало мальчику, что учитель мог бы приложить побольше усилий, чтобы вернуть его. Он, конечно, пришел, и получил пулю в ногу, и чуть без уха не остался, но если бы он подумал хорошенько, этого можно было бы избежать, а заодно и забрать ребенка.

- А почему он не натравил на тебя каких-нибудь законников, которые помогли бы ему забрать меня отсюда? - спрашивал мальчик.