До поселка Временный - четыреста километров - прошли без приключений и в нормальный срок. А во Временном пять дней подряд записывали одно и то же: "Стоим в ожидании выгрузки барж БП-54 и БП-68". Пять дней на то, чтобы выгрузить овощи из лихтера и мороженую рыбу из рефрижераторов. Просто безобразие!
"Стоим у причала дер. Михайловка. Ожидание разгрузки зерна", - попалось Ведерникову еще через несколько страниц. Двое суток выгружали восемь тонн зерна. Потрясающе!
"Стали у правого берега ввиду тумана". О местных туманах Ведерников слышал много рассказов. Они падают внезапно и бывают такими густыми, что не видно пальцев вытянутой руки. Особенно часты они во второй половине лета и осенью.
"Стали на якорь в ожидании светлого времени". Тоже чисто местная особенность. Наименьшая глубина судового хода на Реке составляла в шиверах около одного метра, а таких шивер от Среднереченска до Временного было почти два десятка, да еще Большой порог, где глубина была местами даже меньше метра. Поэтому на Реке могли работать только крохи катера для буксировки плотов. В транспортном отряде Гидростроя их использовали для буксировки барж, но обеспечить участок Реки от Среднереченска до Временного светящимися бакенами и створами отряду было не под силу. Поэтому, как только сгущались сумерки, все теплоходы становились на якорь и зажигали на мачтах до рассвета стояночные огни.
"Стали у левого берега на якорь. Малый горизонт воды". Еще одна "прелесть" Реки! Когда ГЭС в Среднереченске переводят на полную мощность, тотчас же падает уровень воды во всем нижнем течении. То есть там, где глубина составляла метр, остается сантиметров шестьдесят-семьдесят. Попробуй пройди по такой воде. Тогда, в августе прошлого года, "Ласточка" полдня простояла, ожидая подъема воды, да так и не дождалась. Решили рискнуть. И пожалуйста: в тот же день под вечер вахтенный записал в журнале: "Баржи касаются дна. На 93-м километре БП-68 коснулась грунта на судовом ходе и получила пробоину. Стали на якорь. Устранили течь силами команды. Малый горизонт воды. Стоим в ожидании воды".
Еще через несколько дней, уже в сентябре, вахтенный записывал: "Стоим в ожидании светлого времени и воды. Надвигается туман". Вот это да! Что называется, все удовольствия сразу.
Ведерников перелистал дальше: "Стоим в пос. Временный в ожидании разгрузки. Капитан теплохода Чепуров В. И. ввиду болезни улетел в больницу. Всю ответственность возложил на помощника капитана Дорофеева К. Н.". В сорок лет стало пошаливать сердечко капитана Виктора Ивановича Чепурова. Потому и уволился он прошлой зимой из отряда, нашел себе работу поспокойнее, на берегу: устроился диспетчером на нефтебазу. А капитаном "Ласточки" Скорин, начальник отряда, решил назначить Ведерникова. Прельстился Скорин его дипломом речного техникума и опытом работы на волжском пассажирском теплоходе. Ведерников, только что поступивший на работу в отряд, не ожидал такой чести. Поинтересовался, кого ему дают в помощники. Его познакомили с Кириллом Дорофеевым, сказали, что хотя парень он молодой, но на Реке сторожил, шесть навигаций на счету, вместе с Чепуровым таскал баржи еще на Верхнем участке, где шиверы и пороги были не менее серьезными, чем между Среднереченском и Временным. И тогда, подумав хорошенько, Ведерников отказался от капитанства, уступив эту роль Дорофееву, хотя у того не было техникумовского диплома, а только десять классов и судоводительские краткосрочные курсы. "Пока не познакомлюсь как следует с Рекой, не могу брать на себя ответственность за судно!" - заявил он Скорину. Начальник отряда не стал его уговаривать и назначил капитаном Дорофеева. Теперь же, спустя три недели после начала навигации, Ведерников чувствовал, что долго прятаться за спиной Дорофеева ему не удастся. Слишком мягким для капитана человеком казался ему Кирилл. В интересах дела придется Дорофееву снова стать помощником капитана!
Еще одну похожую ситуацию обнаружил Ведерников, листая записи прошлого года. "Пос. Временный. Ожидание выгрузки барж. В 19.00 моторист Гвоздев Л. В., находясь во Временном, самовольно ушел с судна на берег. В 24.00 явился на судно в нетрезвом виде, опоздав на вахту, и мной, капитаном Чепуровым, было предложено ему оставить судно насовсем, так как халатное отношение к обязанностям рулевого-моториста Гвоздев проявлял не раз и раньше!" Вот это правильно, подумал Ведерников.
Он раскрыл журнал в том месте, где Дорофеев сделал последнюю запись, и ниже, обозначив текущий час, написал: "Стоим в ожидании разгрузки в пос. Временный. Капитан тов. Дорофеев К. Н. отбыл на берег по уважительной причине и всю ответственность за теплоход возложил на помощника капитана Ведерникова В. Т. Мной, помощником капитана, был отстранен от несения ночной вахты моторист Бурнин ввиду того, что он, опоздав к началу вахты на судно, явился в нетрезвом виде".
Ведерников вышел из рубки, не спеша обошел теплоход - небольшое суденышко со стопятидесятисильным двигателем. На Волге если такой и встретишь, то только в порту, на маневрах. Зимой, когда Ведерников был зачислен в экипаж "Ласточки" и пришел знакомиться с судном, "Ласточка" была вытянута на слип. Судьба трудяги буксира была запечатлена множеством заплат на днище - настоящее лоскутное одеяло! "Неужели такая калоша еще может плавать?" - в недоумении спросил он у Дорофеева. "Конечно, корпус надо менять, - с озабоченным видом ответил капитан. - Я говорил главному инженеру. Он согласен, да что толку! Нет стального листа. Придется еще одну навигацию в старом корпусе ходить".
И двигатель на "Ласточке" был старым. Но тут уж Ведерников показал, на что он способен, и к весне дизель был приведен почти в идеальное состояние. С надежным двигателем уже не так страшно… К тому же на других судах Гидростроя дела обстояли не лучшим образом. Те же стопятидесятисильные Т-63 в возрасте десяти, а то и пятнадцати лет. А ведь слава о виртуозах капитанах именно этих суденышек докатилась до Волги и позвала Ведерникова попытать счастья в Сибири, на знаменитой своими порогами и шиверами Реке.
"Что же, пока все идет нормально. Есть жилье для семьи, есть судно. Остается доказать, что и я на что-то способен. Дисциплина и порядок - вот мой курс. И поскорее запомнить фарватер, знать его не хуже Дорофеева. Тогда я сделаю из "Ласточки" настоящее судно!"
…Пробудила Ведерникова напугавшая его мысль о том, что он спит. И действительно, он спал, навалившись грудью на штурвальное колесо. Встряхнулся, вышел из ходовой рубки. В белом тумане скрылись поселок Временный, причал и баржа, к которой была пришвартована "Ласточка". Но туман, как часто по утрам бывало на Реке, лежал тонким слоем; подняв голову, Ведерников увидел голубое утреннее небо.
Дрожа от холода, он обошел судно. Ничего подозрительного. Тогда он перешел на баржу и, подойдя к бытовке, заглянул в оставшееся открытым оконце. На двух кроватях спали шкипер Сладков, пожилой хитроватый мужик лет пятидесяти, и рефрижераторщик Заварзин, лежавший на спине и по-богатырски храпевший. Еще какой-то незнакомый Ведерникову парень поместился на ватниках на полу, а на третьей кровати, как счастливые молодожены, спали в обнимку Бурнин и экспедитор Маргарита Чеченкова.
В свои двадцать семь лет Ведерников успел стать хорошим судовым механиком: у него были умелые руки и отчетливое представление о том, что происходит в дизельном двигателе во время работы. Однако и в представлениях Ведерникова о жизни было много от его специальности: жизнь рисовалась ему в виде какого-то огромного, сложного, но все-таки подчиненного определенным законам двигателя. И в такой картине мира не находилось места для безобразия, какое он увидел в окно. Он пережил в эту минуту чувство тоскливого высокомерия. "Пусть тебе холодно, - утешал его внутренний голос, - пусть ты уже две ночи не можешь по человечески выспаться, пусть тебя не любит команда, но зато единственный на судне волевой, серьезный человек - это ты. И еще настанет, скоро настанет такое время, когда всем этим развеселым артистам либо придется изменить свой образ жизни и подчиниться твоей воле, либо уйти!"
Было пять часов утра. Ведерников вспомнил о том, что пора было поднять флаг.
Вернувшись на теплоход, он отвязал тяжелое от влаги полотнище и стал дергать засаленный шнур, пока флаг, трепеща на ветру, не уперся в косую рейку флагштока.
Вот это ему всегда нравилось - поднимать утром флаг! И пусть здесь, на Реке, эта церемония совершалась весьма буднично, однако у Ведерникова, когда он смотрел на взбирающееся на высоту мачты красное полотнище, всегда что-то ширилось и поднималось в душе. Он видел глубокий смысл в требовании Устава, чтобы во все светлое время суток государственный флаг развевался на мачте. И пусть это был флаг маленького буксирного теплоходика, ходившего то вверх, то вниз по Реке в виду малонаселенных берегов, все равно поднятый флаг означал, что это не какая-то купеческая посудина тарахтит, а движется транспортное средство государства, и движется не ради прогулки, а в интересах строительства нового крупного гидроузла, следовательно, в интересах государства! И потому этот флаг должен был напоминать каждому из членов экипажа, что он не просто где-то и как-то вкалывает ради зарплаты, а трудится в интересах своей страны.
Бурнин явился в начале десятого, когда туман уже давно рассеялся и Река спокойно, величественно блистала. И Бурнин так же самодовольно, угнетающе сверкал смуглой кожей, красиво-мужественным лицом, всем своим крупным, здоровым, чуть утомленным телом. Только глаза его казались непросыхаемо мокрыми, полными темной пьяной влагой.
- Мое почтение, шеф! - громко, с иронией неустрашимого человека приветствовал он Ведерникова.
- Будь здоров, - сдержанно ответил Ведерников.