Однажды, еще в самом начале работы на Реке, он пришел утром пораньше на причал, к месту стоянки "Ласточки". Не сразу разыскал теплоход, приткнутый позади спаренных барж. Подойдя к этим орсовским баржам (такая "Ласточке" выпала судьба - таскать во Временный продовольствие), он увидел девицу в приталенной рубашке и тесных джинсах. Она с уверенным, даже хозяйским видом ходила по гулкой палубе баржи, заглядывала в пустые лабазы, осматривала запоры на дверях, иногда что-то помечала в блокнотике. Вьющиеся концы ее рыжеватых волос свободно лежали на худых плечиках, веером разбегались по спине. Лицо девицы, приятно округлое, было усеяно мелкими веснушками, глаза прятались за круглыми дымчатыми очками. Уздечкин решил, что ей лет двадцать пять, то есть столько же, сколько и ему.
Девица воткнула блокнотик в задний карман брюк и окликнула Уздечкина:
- Эй, рыжий, ты с теплохода, что ли?
Насмешливо взглянув на ее красноватого отлива волосы, Уздечкин с достоинством ответил:
- Я не рыжий. Я, знаете ли, шатен.
- Шатен по-русски и есть рыжий. Закурить не найдется?
Уздечкин достал из кармана пачку сигарет "Интер".
- О, да у тебя пшеничные! - воскликнула девица.
Взяв сигарету и умело прикурив, она пустила дымок и присела на согретую утренним солнцем палубу.
- А вообще-то ты что здесь делаешь? - спросил Уздечкин.
- Да вот работаю.
- Где же ты работаешь?
- Да на барже. Вот сейчас посмотришь, как я из шоферов буду ноги выдергивать. Бывают же такие зануды! Третий день капусту не везут.
- Так ты из орса?
- Ну… экспедитор. А зовут меня, между прочим, Маргаритой.
- Можно Ритой звать?
- Ого какой! Надо еще посмотреть, что ты за фигура.
- В рубку пойдем или здесь показаться?
- Я не люблю хамов, шатен! - нахмурившись, сказала Маргарита.
- Я, между прочим, Евгений Викторович!
- Что ты ко мне привязался?
Чувствуя легкую радость, Уздечкин засмеялся.
- По-моему, мы на катере находимся, а не на барже. Прошу обратить на это внимание!
- Могу и уйти, - сказала Маргарита. Но сквозь дымчатые стекла очков Уздечкин успел разглядеть, что глаза у нее не злые, по-детски доверчивые, и вообще этой забавной пижонихе, пожалуй, еще нет и двадцати.
Защищенная от ветра баржами, палуба катера хорошо прогрелась, пахла краской. Уздечкин чувствовал, что на душе у него стало приятно-тепло и спокойно - не то от ясного утреннего воздуха и солнца, не то от ленивого плеска воды о пустотелые железные бока барж или от игривого разговора с этой Ритой, которая так нестрашно щетинилась. Он давно приметил, что если с девчонками болтать просто так, не подталкивая разговор к некой извечной цели, то чувствуешь себя вроде бы одним из молоденьких воробушков, беспечно чирикающих на ветке. И, поглядывая искоса на Риту, Уздечкин все более проникался к ней добрым, очень похожим на братское чувством.
А теперь, сидя на бревне возле догоравшего костра и прислушиваясь к треску подвесного мотора "казанки", он думал о том, что "матаня", к которой спешил Леха Бурнин, - экспедитор с орсовской баржи Маргарита Чеченкова.
А Пескарь все спал, спрятав лицо в коленях. Счастливый Пескарь! Счастливый своей простодушной цельностью, думал Уздечкин. И, наверное, незнакомо ему томительное чувство одиночества, когда ясно сознаешь, что весь огромный и прекрасный мир - с этими чуть подрагивающими в небе звездами, с перешептывающимися кустами ив, с постоянно текущей водой в Реке, - этот отделенный от тебя мир чужд и равнодушен к тебе и ко всем остальным людям. Они, беспокойные, суетливые люди, несутся сквозь время, каждый со своей судьбой, со своим одиночеством, как планеты - каждая по своей орбите. Можно объяснить разобщенность между природой и людьми, отделенность людей друг от друга, но как с этим смириться? Как привыкнуть к тому, что добрые твои чувства люди не хотят замечать, а обстоятельства складываются вовсе не так, как хотелось бы, и потому в этот тихий, разрывающий душу ночной час Леха Бурнин уже сжимает в своих объятиях худенькие плечи Маргариты… Леха Бурнин, не имеющий никакого понятия о хрупкости и ранимости человеческой души. В том, что у Риты тонкая, уже намучившаяся, уже много выстрадавшая душа, Уздечкин почему-то был уверен.
3
Леха Бурнин вел лодку уверенной и твердой рукой - этого Ведерников не мог не оценить, но и побороть в себе раздраженность помощник капитана тоже не мог. Было же сказано Бурнину: отвезти ребят на остров и сразу назад. А тот задержался почти на три часа.
Выписывая дугу, лодка вспорола воду и вышла под самый борт теплохода. Метрах в пятнадцати Бурнин заглушил мотор, и запаса скорости ему как раз хватило, чтобы притереться бортом лодки к транцам на корме "Ласточки". Он привязал конец веревки к кнехту и выбрался на палубу, громыхая болотниками с приспущенными голенищами. Сел рядом с Ведерниковым на скамью. Карие, навыкате глаза Бурнина возбужденно блестели.
- Ты почему так долго? - спокойно спросил Ведерников.
- Хо, долго! Мы же сетку поставили.
- Что за сетку?
- А я у шкипера взял. Жалко, мелкая… ельцовка! Но все равно в протоке должны взять рыбу. Она на ночь играть заходит. А мы перегородили. Утречком пораньше поеду на остров, проверим. Готовься, шеф, солить будем! - И, возбужденно засмеявшись, Бурнин шлепнул Ведерникова по спине ладонью.
- Слушай, ты… аккуратнее! - разозлился Ведерников.
Он не мог понять, когда Бурнин успел "заквасить". Уезжали на остров все трое трезвыми, водку как будто с собой не брали, Пескарь даже пожалел об этом вслух. Впрочем, если дело касалось выпивки, Бурнину хитрости не занимать.
- Прости, шеф, - весело стал извиняться Бурнин, - это я любя!
- Ладно… иди теперь спать, - сухо проговорил Ведерников.
- Ты что? - вскинулся Бурнин. - Сам иди, если хочешь. А я свою обязанность помню.
- От ночной вахты я тебя отстраняю! - отчеканил Ведерников.
- За что, шеф?
- За то, что ты пьяный.
- Я?
- Ну не я же!
- Подумаешь, махнул стакан.
- Ну вот и ступай спи.
- Не пойду! Там кок уху из ершей сварил, понял. Что же, выпить, что ли, нельзя под уху?
- Все можно в подходящее время. А теперь заступать на вахту я тебе не разрешаю, вот и все!
Бурнин помрачнел.
- Знаю я тебя… давно уж раскусил, понял! Уже, наверное, и тетрадку приготовил, кляузу писать?
- Докладную напишу, - твердо сказал Ведерников. - Во-первых, ты не выполнил мое распоряжение и задержался на острове. Опоздал на вахту, да еще пьяным явился. Это значит - в рабочее время. Если такие штуки прощать - на судне никогда порядка не будет!
- А, шеф, вон на что ты нацелился! - заговорил Бурнин. - Порядка ты захотел! Значит, чтобы "Ласточка" стала образцовым теплоходом! Это хоро-ошее дело. Будем, значит, форменки носить, установим сухой закон, каждый день учебные тревоги, утром построение для подъема флага, вечером для спуска… Кра-асиво! Только знаешь что, шеф? Орсовские баржи все равно за "Ласточкой" останутся, понял? Это значит - капуста, мука, консервы. А с такими грузами в передовики не выскочишь, потому как загружают и разгружают их больно медленно. Вот и прикинь, что получится, если ты будешь давить команду порядком, а зарплата останется той же самой. Ну как, сообразил? Да это же просто! Разбежится команда, понял, шеф? Так что ты со своим порядком особо не спеши. Его вначале на берегу навести надо, а потом уж здесь. Между прочим, есть другой вариант. По-моему, очень для тебя подходящий. Знаешь какой? Я подскажу. Ты на собраниях выступай, говори, что мы боремся, соревнуемся, ширим и крепим! Но с командой живи по-человечески, иначе ты один тут останешься. Понял?
Бурнин замолчал, испытующим взглядом уставился на помощника капитана. Тот отвернулся, чтобы не выдать острую свою ненависть.
- Значит, договорились, шеф? - спросил Бурнин. - Я остаюсь на вахту - и никаких делов. Годится?
- Я уже все сказал, - непоколебимо ответил Ведерников. - Сегодня вечером ты свободен, можешь идти куда хочешь.
- Ну и пойду!
Зло бухая сапогами, Бурнин перебрался с теплохода на баржу и отправился в сторону кормы, где было жилое помещение. Из открытых окон лился свет, выплывали облака табачного дыма.
Оставшись один в ходовой рубке теплохода, Ведерников подвинул к себе бортовой журнал: пора было сделать запись о событиях второй половины дня.
Он частенько перелистывал эту толстую, большого формата тетрадь с надписью на обложке: "Книга канцелярская". История всей прошлогодней навигации, со дня спуска "Ласточки" на воду после зимнего ремонта и до закрытия навигации, была отражена в коротких и безыскусных, но тем не менее впечатляющих записях.
Почти на каждой странице прошлогодней части журнала Ведерников находил в различных формах одни и те же глаголы: "стоять" и "ждать".
"На 84-м километре по судовому ходу баржой БП-54 коснулись грунта и пробились. Стали на якорь. Силами команды откачали воду и устранили течь. Работали всю ночь. Вернулись на базу вместе с теплоходом "Стриж", - читал он запись, сделанную в начале июня прошлого года.
"Стоим у причала на ремонте", - было записано на следующей странице. Значит, не только баржа пострадала!
"Стоим на базе в ожидании воза", - записывал далее три дня подряд вахтенный. Три дня ждали, пока загрузят баржи, - какая медлительность непростительная! И вот наконец-то: "Забор топлива и продовольствия. Подготовка судна к рейсу".