- Это тебя другая рыба не любит, - вставил Бурнин. - Потому, понял, с пескарем только ерш и корешится!
- Ну чего ты! - обиделся Карнаухов. - Были бы черви навозные или, к примеру, опарыш, я бы наловил. Тут рыба есть. Во, слышь, плесканула как! Вон, вон… еще одна! Как раз возле нашей сетки. Может, проверим, а?
- Еще чего! - рявкнул Бурнин. - Только поставили… Ты чисть давай, не филонь!
- Слушай, Леха, что ты на него все покрикиваешь? - заступился Уздечкин. - Ген, дай ему разок по кумполу, чтобы не командовал!
Бурнин, голый по пояс, в драных, закатанных по колено штанах, огромный и тяжелый, ласково оглядел тщедушного Карнаухова.
- Иначе Пескаря из речки и не вытащишь! - уже без прежней раздражительности пробасил он. - Натаскал, понял, мелочи, теперь копайся с ней!
Уздечкин сложил вычищенных и выпотрошенных ершей в марлю, завязал узлом.
- Тройную заделаю - во ушица будет! Адмиральская! - пообещал он, уходя к костру.
Подержав несколько минут первую порцию рыбы в кипящем котле, он вытряхнул распарившуюся мелочь в миску и заправил новую порцию. После третьей заварки на медленном огне в котле парились уже и укроп, и перец, и лавровый лист. Уздечкин зачерпнул ложкой и подул на желтоватую, искрившуюся жирком воду.
Больше всего любил Уздечкин этот момент снятия пробы. Уже месяц продолжалась его карьера судового кока. Поскольку капитан Дорофеев взял Уздечкина и на второй рейс, значит, считал он, испытательный срок им выдержан.
Золотистый бульон, на который Уздечкин долго дул, сгоняя жар, оказался в меру соленым, ощутимо сладковатым, дивно ароматным и, самое главное, клейким: губы от тройного ершового навара слипались, будто от меда.
- Ну, как генеральская уха? - спросил Бурнин, с вожделением заглянув в котел.
- Адмиральская, - поправил Уздечкин.
- У-у!.. - восторженно загудел Бурнин. - Ну, пацаны, под такую похлебку не грех и это самое…
Карнаухов вскинул на него глаза, полные удивления, недоверия и надежды. Перехватив этот взгляд, Бурнин самодовольно засмеялся.
- Ага, Пескарь Ершович, что бы ты без меня делал! Пропал бы, понял. Вот учись, покуда я жив!
Неторопливой поступью Бурнин отправился к протоке.
Был уже вечер, но в этих северных краях июньское солнце не спешило прятаться. Долго катилось оно над сопками и утесами, прежде чем укрыться за высоким таежным горизонтом. И начались тогда светлые сумерки с голубым беспечальным небом, со спокойной, блестящей, как ртуть, водой в Реке и узенькой, разделявшей остров надвое протоке.
Этот низкий, заросший кустарником остров расположен был напротив поселка Временного. С острова были видны оба крутых, застеленных богатой тайгой берега, хорошо просматривался также вытянутый на несколько километров деревянный, на скорую руку собиравшийся поселок, аэродром перед ним и поросшие лесом отроги, теснившие поселок к Реке, а ниже по течению из тайги выступали, один против другого, на разных берегах, два утеса с бледно-розовыми ссадинами скал - створ будущей плотины. Встанет через несколько лет здесь еще одна гигантская бетонная стена. И все видимое с острова изменится, исчезнет, так же как исчезнет и сам этот остров.
Карнаухов привстал, высматривая, куда и зачем удалился Бурнин. В обещанное чудо он не верил. Но Бурнин вышел из-под обрывчика, держа за горлышко бутылку с отмокшей, сползшей к донцу этикеткой.
Он по-хозяйски разлил в эмалированные кружки.
- Я не буду! - предупредил Уздечкин.
Бурнин и Карнаухов выпили, крякнули, закусили разваренными ершами, сплевывая кости в сторону.
- Бывают же чудаки на свете! - философски-бесстрастным, хотя и с потаенной насмешливостью тоном заговорил Бурнин после того, как выхлебал половину миски ухи.
Карнаухов ел молча, сосредоточенно и поглядывал на свою опорожненную кружку и на кружку Уздечкина, в которой светлела невыпитая водка.
- А мне не хочется, - спокойно сказал Уздечкин.
- Нет, если организм не принимает, то конечно, - продолжал иронизировать Бурнин. - Болезненность, значит, завелась, тут уж ничего не скажешь. А вот мы с Пескарем сейчас еще по одной. Точно, Пескарь?
- Угу, - не успев прожевать, промычал тот.
Не пить в кругу пирующих приятелей - тяжелое испытание. Нерадостно наблюдать, как нормальные в общем-то ребята вдруг неестественно возбуждаются и принимаются размахивать руками, громко и много говорить, причем каждому не терпится высказать свое. Слушать никто не хочет и не может.
Выступал в основном Бурнин, которого Уздечкин недолюбливал. Самым большим человеческим пороком Уздечкин считал хамство. Он был убежден, что в своих поступках надо быть последовательным. Поэтому, подозревая Бурнина в хамстве, он и не стал пить с ним водку.
- Ты думаешь, я такой, да? - спрашивал Бурнин у Карнаухова, но задиристым взглядом то и дело косил на кока. - Лыком шитый, да? Думаешь, на "Ласточке" не мог бы капитанить? А ты знаешь, что у меня десять классов полностью и аттестат зрелости в полном ажуре? Между прочим, Дорофеев не дальше ушел, у него тоже только десятилетка. Только Дорофеев десантником не был, а у меня тридцать прыжков, понял? Мне Скорин лично говорил: ты парень боевой, ходи зиму на судоводительские курсы, а весной я тебе теплоход дам. Верку ты знаешь, она секретарша у Скорина. Она тебе подтвердит. Да… Слушай, а зачем мне теплоход? Чтоб нервы, понял, в шиверах трепать, инфаркт раньше срока заработать? Не, я человек скромный. Не надо про меня в газете писать. И по телевизору не надо, я обойдусь. Мне здоровье дороже лишней полсотни в зарплате. Нет, что положено, я сделаю. И пришвартуюсь, и отчалюсь, и палубу помою, и движок прошприцую. Надо будет - пластырь на дырку положу, воду из трюма откачаю. Но за баржи отвечать я не хочу! Пусть за них капитан трясется, раз у него зарплата больше!
- Не, Леха, давай лучше к мужикам уйдем! - вступил уже заметно осоловевший Карнаухов. - У них полная воля. Помнишь, в Михайловке муку сгружали? Ха-арошие мужики! Тайменя берут сколько надо. А харюзов - вообще… У них рыбы знаешь сколько? К ним начальники на машинах из Среднереченска приезжают. Надо тайменя - четвертную отдай! Они меня звали, чес-слово! "Брось, - говорят, - эту волынку, давай к нам, мы вольно живем". Их в Михайловке не трогают. Там брошенных домов до черта. Займем и будем жить. Как другу предлагаю, Леха!
Уздечкину тоже запомнились михайловские грузчики. "Ласточке" навязали тридцать тонн муки для Михайловского сельмага, и потому на сутки пришлось задержаться с выходом из Среднереченска. В малолюдную эту деревеньку, смотревшую на Реку с высокого и обрывистого берега, пришли под вечер. Часа два бегала между домами продавщица сельмага, сопровождавшая муку, пока нашла грузчиков. Но зато каких типов она привела! Бородатые, нечесаные, одетые в драные обноски. Карнаухов не испугался и навязался к ним в артель, стал таскать мешки с мукой на берег.
Покончив с разгрузкой, артельщики развели возле причала костер и всю ночь "гудели". И Карнаухов с ними. Под утро, когда уходили из Михайловки, он чуть не на коленях умолял Дорофеева отпустить его пожить в деревне до возвращения "Ласточки". Обещал и тайменя заготовить, и хариусов: у мужиков сети, они места знают, в долю его берут. Дорофеев обозвал Карнаухова "дурой" и сказал, что до тех пор, пока он капитан "Ласточки", Генку к грузчикам не пустит, а будет стараться сделать из него человека.
- Ты зря это, Пескарь! - совсем не пьяным голосом произнес Бурнин. - Я на них насмотрелся, пока стропальщиком работал. Даже если Дорофеев уйдет с "Ласточки", я-то все равно останусь. Уж лучше, понял, Ведерникова терпеть.
- А что это ты решил, будто Дорофеев уйдет из капитанов? - ввязался в разговор Уздечкин.
- Слышь, Пескарь, ты посмотри на этого возвышенного мечтателя! - с наигранным изумлением воскликнул Бурнин. - Он все еще не знает, откуда дети берутся, понял! Да Ведерников спит и видит себя капитаном. Он же за этим и приехал сюда с запада.
- Ну, это еще ни о чем не говорит!
- А ты помнишь, как он на собрании выступал? "Надо шире развернуть в отряде социалистическое соревнование"! И он развернет. Вот только мало-мальски к Реке привыкнет - и спихнет Кирьку с "Ласточки". Причем запросто, понял! У него же диплом речного техникума.
Карнаухов заснул, уткнувшись в колени лохматой головой, с запутавшимися в волосах сухими листьями. Бурнин встал, сладко потянулся, постучал кулаками в гулкую грудь.
- А капитан наш, я думаю, к матане попылил в Город, - сказал он.
- У него там старший брат, - заметил Уздечкин.
- Брат братом, а матаня - тоже неплохо!
- Ну, уж это я не знаю.
- Зато я знаю, - самодовольно пробасил Бурнин. - Вот и мне пора к матане. К тому же моя вахта ночью. Так что счастливо ночевать, кок! А к сетке Пескарь пусть зря не суется. Я утречком подскочу пораньше, и проверим!
Бурнин спустился к "казанке", с одного оборота завел мотор и уехал. А Уздечкин сидел у затухавшего костра, слушая, как удалялся, но почти не слабел треск лодочного мотора в светлой ночной тишине.