Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
- Я царский посол, а ты бунтовщик!.. Ты недостоин ни королевской, ни царской милости, и с тобою не стоит вести переговоров, потому что ты потерял и совесть и страх Божий!..
- Ни, пане, не теряв.
- Я буду жаловаться царю… Он сотрет тебя в порошок!
- О! Сей зотре, шо зотре - в кабаку зотре…
- И сотрет!
- Зотре, зотре, - повторял старик, качая головой.
- Так покоряйся, пока есть время. Сдавай крепость! Правобережье навеки потеряно для Украины.
Старик выпрямился. Откуда у тщедушного старичишки и рост взялся и голос? Молодые глаза его метнули искры… Паткуль не узнавал старика и почтительно отступил.
- Не оддам никому Билои Церкви, - сказал Палий звонко, отчетливо, совсем молодым голосом, отчеканивая каждое слово, каждый звук. - Не виддам, поки мене видсиля за ноги мертвого не выволочуть!
Положение Паткуля становилось безвыходным, а в глазах польного гетмана Адама Сеневского, который истощил все средства Речи Посполитой, чтобы выбить Палия из берлоги, и не выбил, и которому Паткуль обещал, что он немедленно заставит этого медведя покинуть берлогу, лишь только пустит в ход свою гончую дипломатическую свору, - в глазах гетмана положение Паткуля при этой полной неудаче переговоров становилось смешным, комическим, постыдным. Испытанный дипломат, которому и Петр, и Польша поручали самые щекотливые дела, и он их успешно доводил до конца, дипломат, который почти на днях вышел с торжеством с дипломатического турнира, и где же - в Вене, в среде европейских светил дипломатии, этот дипломат терпит полное, поголовное, огульное поражение и от кого же! - от дряхлого старикашки… Да это срам! Это значит провалить свою дипломатическую славу совсем бесповоротно - сломать под своею колесницею все четыре колеса разом…
А старик опять стоит по-прежнему тихий, робкий, покорный, только сивый ус нервно вздрагивает…
А в окне опять конская морда и ржание…
- Геть - геть, дурный косю… не до тебе… Пиди до Охрима…
Паткуль вдруг рассмеялся, да каким-то странным, не своим голосом… Видно было, что его горлу было не до смеху…
- Какой славный конь, - сказал он, подходя к окну.
- О, пане, такий коник, такий разумный, мов лях писля шкоды, - весело говорил и Палий, приближаясь к окну. - Мов дитина разумна…
А "разумна дитина", положив морду на подоконник, действительно смотрит умными глазами, недоверчиво обнюхивая руку Паткуля, которая тянулась погладить умное животное.
- Славный, славный конь… ручной совсем…
- Ручный, бо я его, пане, сам молочком выгодував замисть матери…
- А где ж его мать?
- Ляхи вкрали, як воно що було маленьке.
Этот нежданный, негаданный дипломат в окне помог Паткулю выпутаться из тенет, в которые он сам запутался своею горячностью, - помог отступить в порядке с поля битвы.
- А который ему год?
- Та вже шостый, пане, буде.
- И под верхом ходит?
- Ходить, пане, добре ходить… тильки пидо мною - никого на себе не пуска, так и рве зубами…
- О! Вон он какой!
- Таке… таке воно, дурне.
- Точно сам хозяин, - улыбнулся Паткуль.
- Та в мене ж воно, пане, все в мене - и таке ж дурне…
- О! Знаю я это твое дурне…
- На сему коникови, пане, я и Билу Церкву брав.
- А!
Снова приходит Охрим и снова гонит в конюшню избалованного Палиевого "косю", который так кстати подвернулся в момент дипломатического кризиса. Паткуль спустил тон и видимо стал почтительнее обращаться со стариком, который со своей стороны тоже удвоил свою ласковость и добродушную угодливость.
- Ох, простить мене, пане, простить старого пугача, - говорил он, хватая себя за голову… Вид старости дурный став, мов коза - дереза… И не почастую ничем дорогого, вельми шановного гостя, голодом заморив ясневельможного пана, - от дурный оценек!
И старик звонко ударил в ладони. На этот зов как из земли выросли пахолята - два черномазых хлопчика в белых сорочках с красными лентами, в широких из ярко-голубой китайки шароварах и босиком.
- Чого, батьку? - отозвались в один голос пахолята.
- А, вражи дити!.. Зараз бижить як мога… нехай Вивдя, Катря, Кулина, та Омелько, та Харько, та Грицько, та вси стари й мали - нехай готують снидати, обидати, вечеряти та зараз несут дорогих напитков частувати вельможного пана и усих дорогих гостей… Худко! Швидко! Гайда!
Пахолята ветром понеслись исполнять приказания "дидуся".
Между тем Паткуль, стоя у окна, рассматривал внизу городок с его не массивными, но умелою рукою возведенными укреплениями, насыпями, окопами, рвами, наполненными водою, и бойницами.
- Однако пан полковник свил себе прочно орлиное гнездо, - сказал он, обращаясь к старику.
- Та воно ж, ясневельможный пане, гниздо и есть, тильки я не орел, а старый пугач, - отвечал улыбаясь старик.
- Не пугач старый, а старый Приам, - любезничал дипломат, думая хоть на древностях да на истории загонять упрямого казака.
- Де вже, пане, Приям!.. Анхиз безногий…
Паткуль удивленно посмотрел на старикашку… "А! Старая ворона и в истории смыслит", - подумал он невольно.
- Нет, не Анхизом смотрит пан полковник, а Ахиллом, - продолжал он свои исторические сравнения.
- Який там Ахилл, пане! Анхизка, убогий… Тильки в мене нема Енея, хто б вынись мене из моей Трои… Хиба Охрим замисть Енея…
И старик грустно задумался: перед ним прошла картина его молодости… его первая любовь… его первая жена - его хорошенькая дочка Парасочка… Вот уж двадцать седьмой год, и Параня его замужем… А Енея у него нет и не было.
- Да, Троя, истинно Троя, - повторял Паткуль, любуясь видом крепости.
- Троя, священная Троя Украины, - повторил и старик. - А хто-то введе деревьяного коня в мою Трою, як мене не стане? А поки я жив - не бувать тому коневи в моий Трои…
- О, это верно - улыбаясь заметил Паткуль. - Я хотел было ввести в твою Трою этого деревянного коня…
- Се б то Речь Посполиту, Польшу, пане? - лукаво спрашивает старик.
- Да, ее, только не удалось…
- Ни, пане, нехай вона и остаеться деревьяным конем: вона сама себе и зруйнуе - ся нова Троя разломиться сама натрое, попомнить мое старе слово, - сказал Палий пророчески.
Угощение посла удалось на славу. Паткуль все более и более дивился талантам старика: он не только умеет распутать дипломатический клубок, как бы он ни был спутан, не только понюхал истории, но умеет быть и любезным хозяином - угостить по-рыцарски.
Когда после угощения Палий, бойко сидя на своем красивом "конике", показывал гостю свою Трою, обнаруживая при этом необыкновенные качества военного организатора и сообразительность государственного мужа, Паткуль едва ли льстил старику, когда сказал, с уважением пожимая его руку:
- Клянусь, пан полковник, что я не преувеличу, если скажу теперь тебе, как после скажу Речи Посполитой: Палий - это единственный человек, который мог бы еще оживить упадшие силы некогда славной и могучей республики польской…
- Э, шкода! - грустно махнул на это старый Палий. - Не там мий Ерусалим и не там священный гроб моего Спасителя… Десь - инде… Alibi…
Паткуль ничего не отвечал… "Да это необыкновенный старик - он и язык Горациуса знает".
А между тем из-за крепостного вала слышались треньканья бандуры и горловой речитатив - говорок:
…Буде паньскую тысячу убраную,
Аксамитом крытую,
Шовками пошитую -
Буде мов череду гнати,
Упень рубати,
Буде великим панам великий страх завдавати…
X
На новом, новозавоеванном севере России, где непоседа царь закладывал новую столицу и вместе с тем закладывал в него всю свою крупную исторически ценную душу, на севере - это 1703–е от нарождения Христа Спасителя - лето выдалось такое же, как и царь, невмерное: то не в пору дожди и зябели, то не в пору и не в меру бездождие и засуха. Сначала всю весну лились с неба дожди, словно бы твердь небесная прорвалась или изрешетилась и оттуда хляби небесные и облачные лились на промокшую до последней нитки землю, а потом заколодило - ударили жары, настала сушь трескучая, пожгла до корня только что оправившиеся и выпрямившиеся после ливней хлеба и всякую снедь, задымилось, зачадило удушливым чадом все поневское, олонецкое, новгородское и белоозерское Полесье, горели и тлели леса, горела и тлела земля; клубы дыма выползали из глубоких торфяников, окутывали корни и стволы деревьев, заволакивая стоящею в воздухе дымною гарью. Птицы бросали гнезда и улетали из этого дымного царства. Люди ждали преставления света: это ад чадит, это геенна огненная просовывает свои горячие дымные языки из-под грешной земли, ад пожирает землю… "Оле, оле прегрешений наших!" - стонут старые грамотники, покачивая седыми глупыми головами, не ведавшими, что неведение-то и есть грех смертный, кара Божья… Сумрачный, заряженный гневом и своими думами ходит царь с страстною щемью в сердце, видя, как горят его дорогие леса, его корабельные боры, его сила и надежда… "О! Проклятое, бородатое, длиннополое неведение! Это ты палишь мои леса, сожигаешь мои корабли… А там - в голендерской да аглицкой земле - не горят боры великие… А у меня - горят…"