Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
IX
Не успел Палий управиться с своей яичницей, как на улице послышался конский топот и у ворот показался отряд польских жолнеров. Изумленный Охрим невольно схватился за саблю и недоумевающими глазами смотрел на старого "казацкого батька": ему почему-то представилось, что это те две польские хоругви, забравшиеся в Погребище, против которых пани-матка Палииха отрядила из Паволочи казаков под начальством Тупу - Тупу - Табунця - Буланаго и сотника Задерихвист и которые, разбив казаков, ворвались теперь и в Белую Церковь. Не веря своим глазам, он искал ответа на тревоживший его вопрос в глазах Палия, но старые глаза "батька" смотрели спокойно, ровно и по обыкновению кротко, без малейшей тени изумления.
- Чи пан полковник дома? - послышалась с улицы полупольская речь.
Охрим не отвечал - он онемел от неожиданности.
- Универсал его королевского величества до пулковника бялоцерковскего, до пана Семена Палия! - снова кричали с улицы. - Дома пан пулковник?
- Дома… дома, Панове! - отвечал Палий. - Бижи, Охриме, хутко - одчиняй ворота.
Охрим бросился со всех ног. Собаки бешено лаяли, завидев поляков. "Кого Бог несе?", - шептал старик, отеняя рукой свои старые, но еще зоркие глаза с седыми нависшими бровями и всматриваясь в приезжих: "Щось не пизнаю, хто се такий…"
Впереди всех на двор въехал на белом коне белокурый мужчина средних лет, более, впрочем, чем средних, хотя белокурость и свежесть лица значительно придавали ему моложавости. На нем было не то польское, не то московское одеяние. Подъехав к крыльцу, он ловко соскочил с седла, бросив поводья в руки ближайшего жолнера. Палий уже стоял на крыльце, вопросительно глядя на этого, по-видимому, знатного гостя.
- Не полковника ли бялоцерковскаго, пана Палия, мам гонор видить пред собою? - спросил гость, ступая на крыльцо.
- Я Семен Палий, полковник вийск его королевского величества, - отвечал Палий.
- Рейнгольд Паткуль, дворянин, посланник его царского величества государя Петра Алексеевича, всея России самодержца, и полномочный эмиссар его королевского величества и Речи Посполитой имеет объявить пану полковнику бялоцерковскому высочайшее повеление их величеств, - сказал Рейнгольд, став лицом к лицу с Палием.
- Прошу, прошу пана до господи.
Что-то неуловимое, не то тень, не то свет, скользнуло по старому, как бы застывшему от времени и дум лицу и по кротким глазам казацкого батька, и лицо снова стало спокойно и задумчиво. Рейнгольд, окинув быстрым взглядом скромную обстановку, в которой он застал человека, десятки лет державшего в тревоге Речь Посполитую и всемогущих, роскошных магнатов польских, как-то изумленно перенес глаза на седого, стоявшего перед ним старичка, словно бы сомневаясь - действительно ли перед ним стоит то чудовище, одно имя которого нагоняет ужас на целые страны. А чудовище стояло так скромно, просто… И эта мужицкая сковорода с яичницей… Это дикарь, старый разбойник, предводитель таких же, как он сам, голоштанников… Рейнгольд чувствует себя великим цезарем, попавшим к босоногим пиратам…
Он гордо, с дворянскою рисовкой проходит в дом впереди скромного старичка, а старичок - хозяин, как бы боясь обеспокоить вельможного пана гостя, ступает за ним тихо, робко, почтительно.
Но вот они и в "будинках" - в большой светлой комнате окнами на двор и в маленький "садочек", усеянный цветущим маком, подсолничками вперемежку с высокими лопушистыми кустами "пшенички" - кукурузы, до которой Палий такой охотник, особенно до молоденькой, со свежим, только что сколоченным искусною рукой пани-матки маслом.
- Предъявляю пану полковнику универсал его королевского величества и пленипотенцию ясновельможного пана гетмана польного войск Речи Посполитой, - сказал Паткуль, подавая Палию бумаги.
Старик почтительно, стоя взял бумаги, почтительно развернул их одну за другой и внимательно прочел: потом, медленно вскинув свои умные, кроткие глаза на посланца, спросил тихо:
- Чого ж вашей милости вгодно?
- А мне вгодно именем его королевского величества и его царского величества государя и повелителя моего объявить тебе, полковнику, о том, чтобы ты незамедлительно сдал Белую Церковь законным властям Речи Посполитой, - резко и громко объявил Паткуль.
Палий задумался. Кроткие глаза его опять опустились в землю, и он медлил ответом.
- Я жду ответа, - напомнил ему Паткуль.
- Я повинуюсь его величеству… Я зараз оддам Билу Церкву, коли…
Старик остановился и нерешительно перебирал в руках бумаги.
- Что же? - настаивал Паткуль.
- Коли вы покажете мени письменный на то приказ од его царьского величества и од пана гетьмана Мазепы, - снова вскинул он своими кроткими глазами.
Паткуль откинулся назад. Голубые ливонские глаза заискрились. Глаза Палия, кроткие, как у агнца, стали еще кротче.
- В царском желании ты не должен сомневаться, - еще резче и настойчивее сказал первый. - Белая Церковь уступлена полякам еще по договору 1688 года; притом же с того времени царь заключил теснейший союз с королем против шведов, так что нарушать договор он и не может желать; а ты мешаешь успешному ведению войны, отвлекаешь польские войска и упрямством своим навлекаешь на себя гнев царя.
- Упрямством, - тихо, задумчиво повторил Палий, - упрямством… Упрямством я помогаю и царю, и королю… Я за - для того й заняв Билу Церкву, що боявся, щоб вона не досталась и царьским, и королевским ворогам - шведам, бо… бо вы сами горазд знаете, что у ляхив нема ни силы, ни ума - вони и своих городив и фортеций не вмиют обороняти… А в моих руках, пане, Била Церква не пропаде, мов у Христа за пазухою.
Эта простая, но логическая речь не могла не озадачить ловкого дипломата, еще недавно от имени царя ведшего переговоры с венским двором и не встретившего там такого дипломатического отпора, какой он встретил теперь от этого мужика, от простого, "подлого" старикашки.
- Так ты взял крепость на сохранение? - изворачивался дипломат, как уж на солнышке.
- На сохранение, пане.
- А если токмо на сохранение, так и должен возвратить ее по первому требованию владельца.
- И возвращу, пане, коли царь укаже.
- Царь! - Дипломат начинает терять дипломатическое терпение. - Именем царя ты прикрываешься не по правде!
А старичок опять молчит. Опять кроткие глаза его вскидываются на волнующегося пана, и в этих глазах светится не то робость, не то тупость, не то насмешка… Паткуль не выносит этого в одно и то же время и покорного и лукавого взгляда.
Вдруг в открытое окно, выходящее на двор, просовывается лошадиная морда и тихо, приветливо ржет…
- Что это еще? - невольно вскидывается Паткуль.
- Да се, пане, дурный коник хлиба просить, - по-прежнему кротко отвечает Палий.
- Это черт знает что такое! - горячится дипломат. - Я думал, что мне придется говорить с людьми, а тут вместо людей - лошади…
- Ну-ну, пишов - чет, дурный косю! - машет Палий рукою на нежданного гостя. - Пиди до Охрима… Эч який дурный… Мы тут з господином послом его королевськой милости про государственни речи говоримо, а вин, дурный, лизе за хлибом…
Откуда ни возьмись под окном Охрим - и уводит недогадливого коня в конюшню.
- Именем царя ты покрываешься не по правде, - снова налаживается дипломат. - Тебе изрядно ведомо, что царь удерживается от вооруженного против тебя вмешательства потому токмо, что не желает брать на себя разбирательства внутренних дел Речи Посполитой из уважения к королю его милости; но если ты послушанием не постараешься тотчас же снискать милость короля и Речи Посполитой, то царь, по их просьбе, должен будет в согласность трактатов подать им сикурс и выдать тебя на казнь и скарание горлом, яко бунтовщика…
- Так… так… Пропала ж моя сива головонька, - бормочет старик, грустно качая головой.
- Так покоряешься?
- Покоряюсь, покоряюсь, пане.
- Сдаешь крепость?
- Сдаю… Ох, як же ж не сдать… зараз здам… тоди як…
- Что? Как?
- Тоди, як прийде приказ.
- Да приказ вот… - и Паткуль указал на универсал.
- Ни, не сей, пане… Се - холостый…
- Как холостой?
- Та холостый… же пане… У ляхов, пане, усе холосте - и сама Речь Посполита, уся Польща - холоста, не жереба… - Паткуль невольно улыбнулся этой грубой, но меткой, речи старого казака. Он сам давно понял, что Польша - это холостой исторический заряд, из которого ничего не вышло, и потому он сам, бросив это неудачливое, не жеребовое государство, поступил на службу России.
- Холостой приказ… то-то! А тебе нужен не холостой - жеребячий? - спросил он строго.
- Так, так, пане, - жеребъячий, заправський указ.
- От кого же?
- Вид самого царя, пане… О! Там указы не холости…
Паткуль понял, что ему не сломать и не обойти дипломатическим путем упрямого и хитрого старикашку, прикидывающегося простачком. Он попробовал зайти с другого боку - пойти на компромисс.
- А если я предложу тебе заключить с поляками перемирие до окончания войны со шведами? - заговорил он вкрадчиво. - Пойдешь на перемирие?
- Пиду, пане, - опять отвечает старик, потупляя свои умные глаза.
- А на каких условиях?
- На усяких, пане… Я на все согласен.
- И противиться королевским войскам не будешь?
- Не буду - борони мене Бог.
- И Белую Церковь сдашь?
- Ни, Билои Церкви не здам…
Это столп, а не человек!.. Он отобьется от десяти дипломатов, как кабан от стаи гончих… У Паткуля совсем лопнуло терпение…
- Да ты знаешь, с кем ты говоришь! - закричал он с пеною у рта. - Знаешь, кто я!
- Знаю… великий пан…