Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
В это время, в один из душных, дымных дней, песчаным берегом Белого озера по направлению к Крохину медленно тащилась артель рабочих; в руках - у кого слега длинная, посох дорожный, у кого заступ, поработавший вдоволь в земле - матушке; за плечами - у кого котомочка с невещественными знаками бедного одеяния, либо старые лапти, у кого жалкие лохмотья старой овчины в память о том, что они изображали собой когда-то полушубок; на ногах - у того лапотки - отопочки, у другого слои засохшей и потрескавшейся грязи… Жарынь страшная, безвоздушная, какая только может быть на болотном севере во время лесогорения. Тихо в соседнем подернутом дымною пеленою лесе, тихо и на тихом Белоозере, над поверхностью которого тоже висит что-то дымное, белесоватое. На небе стоит солнце без лучей, а все-таки марит, душит банною теплынью. Очумевшие от жару вороны сидят тихо на деревьях, опустив отяжелевшие крылья и разинув рты - видно, что и птице дышется тяжело.
За артелью плетется мальчуган, лет восьми не более, с огромным лопухом на белокурой головке вместо шапки. Хотя живые глаза мальчика с любопытством поглядывают на плавный полет белобрюха мартына, скользившего над поверхностью озера, однако ноги у мальца видимо притомились. Всякий раз, когда мартын, делая в воздухе неожиданный пируэт, быстро падал в воду, вытягивая свои красные ножки за добычей, мальчик невольно вскрикивал: "Ах! Ишь ты!.. Не пымал… не пымал"… И лицо мальчугана оживлялось.
- Ух и жарынь же, людушки, вот жарынь… ух - ма! - говорил щадроватый, рябой мужик с клочковатою белой бородкой, распахивая ворот рубахи и обнажая коричневую грудь, которая была темнее его светлой спутавшейся бородки.
- Чово не жарынь! Хушь блины пеки на солнышке…
- Баня… что и говорить!.. Без веника баня.
- Это что, ребятушки! А вот упека, я вам скажу, так упека… в кизилбашской земле! - отозвался седой старик, видимо, из ратных людей, в истоптанных до онуч лаптях.
- А ты, поди, был тамотка? - отозвался щадроватый мужик.
- Бывывал… Еще в те поры мы с царем Петром Ликсеичем Азов-город брали.
- А далече эта земля от нас будет?
- Близехонько… рукой подать, клюкой достать…
- Ой ли, паря?
- Пра!.. У песьих голов…
- Что ты!.. Песьи головы… у кого?
- У людей… знамо, не у псов.
- Ври ты!
- Не вру… сам видывал, как Азов-град громили.
- А далече это, дядя?
- Да как вам сказать, ребятушки - три не тридевять земель, а без малова на краю света, за Доном… Спервоначала это лежит наша земля-матушка, московская, святорусская, а за нашей-то землей украйная земля - это, стало быть, край земли россейской, как, к примеру, вон край земли, где земля с небом сходится, а дале уж ничево нет.
- Что ты! На нет, сталоть, земля сошлась. А песьи ж, чу, головы где?
- Дале… за Доном за самым… За украйными городы лежит эта земля черкаская, а в ней все черкаские люди живут… народ черноволос, чубат… на голове хвост…
- Хвост! На голове на самой?
- На голове, говорят тебе.
- А може коса… не хвост?
- Толком тебе говорят… хвост, чуб по-ихнему… Коса-то у бабы да у попа сзади живет, а это - спереди, от лба да за ухо, да на спину али на плечо…
- Ах ты, Господи! Ну?
- Ну, черкасы это чубатые голосисты гораздо, песельники и гудцы знатные, говорят необычно, а по-нашему, по-россейски, разумеют маленько: скажешь это "Воды!" - даст испить тебе, скажешь "Хлеба!" - хлеб даст… А там за черкасами донские казаки, а за донскими казаками татары да ногаи, а за ногаями кизилбаши, а за кизилбашами арапы - черны, что черти, а глазищи и зубы - белы, что у псов… А там песьи головы.
- А турки, дедушка? - вмешивается в разговор малец с лопухом на голове, заинтересовавшийся россказнями старого ратного человека.
- Ах ты, "царская пигалица!" - усмехнулся старый ратный мальчику. - А где царской ялтын?.. Потерял небось?
- Нету… вот он, на гайтане.
И мальчик, распахнув на груди рубашку, показал висевший у него на шее вместе с крестом "царский ялтын" - небольшую серебряную монетку.
- Ишь ты, царско жалованье - не величка кружавочка, а сила в ей знатная, от самово царя, значит, - рассуждал старый ратник. - Камушек царь пожаловал, лычко, а все в ем сила - поди на!
- Все от Бога… нихто как Бог, - радостно говорил щадроватый мужик, с любовью поглядывая на мальчика.
- Вестимо, от Бога, - подтверждал ратный. - Вот хушь бы с турскими людьми, примером скажем, как мы Азов - от град добывали. Уж и натерпелись мы - не один ковш слез пролили, не один ковш и лиха, чу, выпили, а все Бог на добро концы свел. Царь это сам по Дону на галерах рати ведет - видимо - невидимо галер, а мы, пешая рать, берегом идем. С нами и черкаские казаки, что с Запорогов, и донские, с Дону… Уж и житье привольное, я вам скажу, на этом самом Дону! Ни бояр там нет, ни князей, ни этой приказной строки - все вольные люди. А села у них - станицами прозываются - как маков цвет цветут: земли вдоволь, арбузов да дынь этих в век не слопать. А там дале, к Азову-то граду, степь голая - ни души, только птица реет да зверь рыщет… Вот тут и натерпелись мы по горло: в степи упека такая, что конь не выносит, падает на ноги, а тебя-то и солнце палит, и комар этот да муха бьет - ну, ложись да и помирай без свечи - без савана, без попа - без ладану… А там эта татарва проклятая гикает да алалакает, словно зверь лютой, да стрелой бьет… Ну смертушка да и только… Ну шли это мы, шли, маялись, а там и до Азова дошли… Стоит Азов - укрепушка крепкая, водой обведен, валом обнесен, а там стена каменна, а за стеной еще стена, а супереди - еще две укрепушки, две каланчи высоких, белокаменных… Подошли, глядим - как ее, черта, возьмешь! Вот и выходит сам царь - от на берег, на коня садится, конь под ним что птица. "Насыпай, говорит, ребятушки, земляну стену до неба, до облака ходячего". Стали мы это сыпать - гору на гору ставим, до неба добираемся. И не диво! Немало нас было сыпальщиков: не одна, не две тысячи, а двудвенадцатеро тысяч рук работало, - зон оно и понимай, двудвенадцатеро тысяч, братеньки вы мои!
- Ну-ну-ну! - качал головой щадроватый мужик. - Сила не махонька…
- Чево больше! Прорва!
- До Божья оконца, поди, добраться можно?
- Где не добраться! Как пить дать…
- Так - ту, братеньки вы мои, - продолжал ратный, - насыпали мы эту Арарат-гору, а на Арарат-гору пушачки встащили - и ну жарить! Жарили мы их жарили, дымили, братец ты мой, дымили, инда светло небушко помрачилося, ясно солнышко закатилося… А сам - от царь от пушачки к пушачке похаживает, зельем - порохом пушачки заряживает - да бух, да бух, да бух! А там загикали донские да черкаские казаки - напролом кинулись… И что ж бы вы думали! Насустречу к им выходит старенькой - престаренькой старичок, седенькой - преседенькой, что твоя куделя белая, и несет это в руках Миколу - чудотворца. "Стой, - говорит, - братцы! Видишь, кто это?" - "Видим, - говорят казаки, шапки сымаючи. - Микола-угодник…" Ну, знамо, икона - крестются, целуют угодничка… А старичок - от и говорит: "Видите, гыть, братцы, что у ево, у угодничка-то, на лике?" - "Видим, - говорят, - брада чесная". - "То-то же, - говорит, - а царь - от ваш хочет попам да чернецам бороды обрить… Так не взять ему, говорит, Азова-града: подите и скажите это царю". Воротились это казаки, говорят царю: так и так - сам-де Микола-угодник выходил насустречу им, не велел брать города… А царь - от как осерчает на их, как закричит, как затопает ногами. "А! - говорит. - Сякие-такие, безмозглые! Не Микола то угодник выходил, а старый пес раскольничий, что ушел от меня с Москвы, к туркам убег, свою козлиную бороду спасаючи… А коли, говорит, он Николой стращает, так я супротив Миколы, говорит, Ягорья - храброго пошлю: ево-де Ягорьина дело ратное, а Миколино, гыть, дело церковное - так Миколе, гыть, супротив Ягорья не устоять…"
- Где устоять! - подтверждает щадроватый мужик.
- Не устоять - ни в жисть не устоять, - соглашаются и другие мужики.
- И не устоял, - заключает ратный, торжественно оглядывая слушателей. - Все от Бога.
- Это точно, что и говорить!
- А песьи головы, дядя, что сказывал ты, - любопытствует долговязый парень.
- Что песьи головы?
- Да каки они? Видал ты их?
- Как не видать - видывал.
- И близко, дядя?
- Не - ни - ни! Близко не подпущают, аспиды… Уж и шибко ж бегают - так бегают идолы, что и собакой не догнать… А поди ты, об одной ноге…
- Что ты! Об одной?
- Об одной.
- Ах, он окаянный! Как же он, сучий сын, бегает об одной ноге?