И тут же раздался одинокий выстрел. В небо взвилась, шипя, сигнальная ракета. Не успело эхо от выстрела смолкнуть, как с противоположного берега прозвучал оглушительный залп. Над белыми крепостными стенами, внезапно поднявшимися среди деревьев, показалось дымное клубящееся облако. Кортеж осторожно вполз на поскрипывающий под колесами и пошатывающийся на волнах мост. Где-то посередине реки великую княгиню и Тилли охватил страх.
- Ах, Тилли! - воскликнула откинувшаяся на спинку сиденья великая княгиня. - Мы сейчас рухнем в воду.
- Я никогда не встречала такой широкой реки. И наверное, она самая глубокая на свете. Не бойся, граф Петр нами предводительствует. Ты не забыла, что он усмирил Дунай? Христофор мне описывал, как они переправлялись в бурю на барке и граф Петр командовал, будто заправский моряк. Впрочем, мы уже почти на другом берегу.
Торжественная музыка отвлекла их. Карета, переваливаясь на досках, мягко спустилась по пандусу на расчищенную от травы и каменьев, золотистую от мелкого речного песка площадку.
- Кажется, мы благополучно возвратились домой, - засмеялась Тилли. - Да, домой!
Они были молоды и в те мгновения по-настоящему счастливы. Тяжелое и страшное будущее даже не мерещилось. Да и как не быть им счастливыми? После долгих и невыносимых лет разлуки они вновь вместе. Если не все, то многие мечты и желания осуществились. Петербургские неприятности отступили и затерялись сейчас в сладостном тумане. Ничто им не угрожает. Ни злые языки, ни суровый взгляд императрицы. Ни омерзительная бедность - потертые туфельки и вышедшие из моды платья с чужого плеча. С какой грустью рассматривала София Доротея еще невестой богатый гардероб покойной жены цесаревича. Как горько она сетовала Тилли в первых письмах на отсутствие самых необходимых туалетных принадлежностей. Какой у нее был скудный багаж! И никакого приданого! Неловко было жаловаться императрице на недостачу румян, белил и одеколона. Нынче по-иному. Она любимица императрицы. Мать двух ее боготворимых внуков. Красивейшим местом в окрестностях Петербурга владеет она. Павловск соперничает с Гатчиной. Обидно, правда, что детей воспитывает императрица, но вряд ли сама Мария Федоровна справилась бы с этим без помощи Тилли. И судьба Тилли устроена. Бенкендорф отличный семьянин. У них скоро появятся дети. Сыновья. Их назовут Александр и Константин, как и ее сыновей. Очень скоро, вернувшись из путешествия, они переедут в собственный дом. Карл фон Кюхельбекер, однокашник Göthe по Лейпцигскому университету и главный строитель Павловска, недавно познакомил Бенкендорфов с планом, составленным, когда Тилли находилась еще далеко отсюда - в Этюпе. Тилли уже полюбила будущий семейный очаг, строгий и вместе с тем веселый - такой близкий, такой немецкий, такой родной. Будущий семейный очаг! Она давно покинула родительский кров, перебравшись в Монбельяр. Конечно, София Доротея сделала для нее столько, сколько не сделал бы сам Господь Бог, но свой дом, в который она вскоре переедет, - совершенно другое. Своя постель, свое трюмо! Собственная комната - не то что маленькая конурка на втором этаже дворца в Этюпе и даже мансарда в Мариинтале. Это совершенно другое, нет, нет, совершенно другое! Какое немецкое сердце не вздрогнет при словах: мой дом! Нет такого сердца! Молодой, но уже великий поэт Göthe решил жить только в своем доме, предпочитая его апартаментам гросс-герцога. Великая княгиня тоже чувствовала себя счастливой, быть может, сильнее, чем Тилли. Когда она могла доставить радость другим, то ликовала больше, чем за себя. Это редкое качество вынудило ее имя - единственное среди жен русских царей - поместить в энциклопедии, составленные в XX веке русскими наследниками якобинцев.
Изумляющий посетителей Павловск - ее дом. Здесь будет все, как она пожелает. Павловск - память сердца, как скажут потомки после смерти императрицы. История жизни, начертанная на лоне природы. Паульлюст и Мариинталь символизируют союз душ. Павлова Утеха и Мариина Долина. Павел и Мария отныне связаны неразрывно на века. И она тут же решила отправить курьера из Киева в Петербург к Кюхельбекеру и изложить в письме то, что ей пришло в голову после отъезда из Царского Села. Пусть он не скупится и превратит дом Тилли в земной рай.
Музыка звучала громче. Они вышли из кареты и в сопровождении присоединившихся к ним Нелидовой и Борщовой направились к живописной группе военных и гражданских чинов, стоящих на специально построенном возвышении, обтянутом пунцовым бархатом. Граф Петр и его супруга, полюбившая великую княгиню с того самого ненастного и тревожного дня их первой встречи в Мемеле, приветливо улыбались, вглядываясь внимательно и сочувственно в ее лицо, будто хотели спросить, не нуждается ли она в чем-нибудь. Но великая княгиня ни в чем не нуждалась, кроме того, чтобы эта церемония поскорее началась и длилась подольше. Какой живительный воздух! Какая звенящая осенняя гамма цветов! И как здесь чудесно! Да это просто огромный Виртемберг!
Войт в строгом сером мундире с черными шнурами и золотыми пуговицами, члены магистрата, бургомистр и городской голова двинулись к ним, держа на вытянутых руках караваи с белым казацким хлебом - паляныцей - и деревянными солонками величиной с детское ведерко. У самых триумфальных ворот, украшенных лентами, напротив возвышения, они преклонили колена, и войт громко произнес речь верноподданного. Она была кратка, но зато сопровождалась выразительными жестами. Ни единого слова великая княгиня не разобрала, кроме здравицы в честь императрицы Екатерины и цесаревича. Снова заиграла музыка, и гости расселись по каретам, чтобы проехать под триумфальной аркой. Великая княгиня перешла к цесаревичу. А у Тилли сладко сжалось сердце, когда она увидела Бенкендорфа, дружески беседующего с Румянцевым-Задунайским. И даже вынужденное соседство с Нелидовой не испортило настроения. Она даже обратилась к противнице, чтобы не усугублять тягостное молчание:
- Здесь так красиво, не правда ли?
И Нелидова, скорчившая бы гримасу в другом случае, ответила не по-русски - иронично, а по-французски и искренне:
- Восхитительно, мадам!
Миновав проем, цесаревич велел остановиться, помог жене спуститься со ступеньки, и они вместе - вчетвером: с графом Петром и графиней - пересели в парадную генерал-губернаторскую коляску и направились по круто поднимающейся аллее в город. Впереди двумя потоками, обогнув триумфальные ворота, гарцевала магистратская реестровая конница - намного больше сотни всадников, одетых в единокалиберные и единоформатные черкески. Эскорт из линейных казаков, крепких, молодых, пригожих, как на подбор, предшествовал всей процессии. Зеленое сукно, отделанное золотым галуном, веселило глаз. Поверх черкесок у казаков наброшены плащи из красного шелка. Лихо заломленные шапки, малиновые, бархатные, с серебряными кистями, дополняли живописное и воинственное одеяние. Сабли наголо поблескивали в лучах полуденного солнца. Ехали казаки шеренгами по четыре в ряд. Впереди, хлопая на ветру, развевались щедро расшитые прапора. Конные музыканты сверкали на солнце трубами и литаврами. За ними плотным строем двигался кавалерийский сводный отряд, четко выдерживая расстояние. Он состоял из трех эскадронов легкоконного Киевского, Северского и Ахтырского полков под командой барона Александра Беннигсена. Цесаревич неоднократно останавливал карету, выходил наружу и приветствовал киевлян, выстроившихся вдоль крутой аллеи. Завидев крепостные ворота, граф Петр покинул коляску и вновь сел в седло. Народ его встретил восторженными кликами. Теперь он гарцевал у окна, в котором виднелся профиль великой княгини. Народ пытался прорвать оцепление, но дюжие гренадеры, взявшись за руки, осаживали наиболее ретивых.
Едва подъехали к взвозу на второй версте, как в поднебесье вновь, шипя, взмыла сигнальная ракета, и немедля за ней в ответ грянул стопушечный залп куда громче первого. Мощные стены Печерской фортеции окутали синие облака. Потом прокатился второй залп. Киев салютовал цесаревичу - сыну великой Екатерины. И сразу в оглушительной тишине, установившейся на мгновение, вступили колокола. Ухнул главный, ему начали вторить что помельче, и наконец алмазно посыпались остренькие сверкающие звоны. Внезапно опять ухнул самый большой колокол. Музыка умолкла, и пространство заполнили мелодичные переборы. А зеленые холмы круче и выше поднимали живую разноцветную ленту на своей спине прямо в небо, и чудилось, что они вот-вот останутся позади, внизу, а приплясывающая сытыми конями кавалькада впереди гусарских плотно сбитых эскадронов взмоет в воздух, увлекая за собой текучий медленный кортеж из дорожных карет с имперскими гербами на дверцах.
Крутые
Русское посольство в Париже агенты тайной полиции Савари обложили настолько плотным кольцом, что его не замечал лишь дядька Бенкендорфа Суриков - порядочный простофиля. Тайная полиция во Франции пока существовала неофициально, но любая консьержка сразу узнавала сотрудников по белым галстукам и черным костюмам. Александру фон Бенкендорфу, однако, казалось, что Наполеон ее использует больше для запугивания. Если судить по наружному наблюдению, то подчиненные Савари неплохо действовали и в его отсутствие, когда он шпионил в Петербурге и убеждал императора Александра в мирных намерениях своего хозяина. Савари сожалел, что не мог посетить Северную Пальмиру инкогнито - в чужом платье, как некогда Вандею во времена охоты за мятежным Жоржем Каудалем.