Чудо
Как Бенкендорф ни старался, какую изобретательность ни проявил гофмейстер Салтыков, когда в Польшу попали, выяснилось - с зарубежными устроителями экскурсии русским не сладить. В Польше, например, на каждом привале великая княгиня, которая ни дня не хотела обойтись без фортепиано, поручила возможность музицировать в специально отведенных помещениях. Причем инструмент доставляли лучшего качества, перед тем его проверял королевский настройщик и дежурил, пока великая княгиня и Тилли разыгрывали экзерсисы и пели арии из итальянских и немецких опер. Затем настройщик садился в коляску и мчался дальше, поджидая высоких гостей, сколько бы ни понадобилось. И так до самой австрийской границы.
Бенкендорф вез целую нотную библиотеку. Прикажут: Джованни Пьерлуиджи Палестрину - пожалуйста, прикажут: Джованни Баттисту Перголези - пожалуйста, прикажут: Доменико Чимарозу - нет проблем. Между прочим, через несколько лет именно великая княгиня настаивала на приглашении знаменитого композитора, певца и клавесиниста в Петербург. А пожелают австрийца Вольфганга Амадея Моцарта - еще лучше! Через Австрию их путь пролегает. Франц Иозеф Гайдн тоже пользовался высочайшим вниманием, а уж о Кристофе Виллибальде Глюке и упоминать нечего. Весь оперный репертуар под рукой: "Орфей и Эвридика", "Альцеста", "Парис и Елена", "Ифигения в Авлиде", "Ифигения в Тавриде", "Армида" и прочее, и прочее. Нелидова танцует, Тилли и великая княгиня поют, Борщова аплодирует, цесаревич любуется и слушает, Юсупов посапывает носом, Салтыков отдыхает, Клингер внимательно слушает, полузакрыв глаза, Лафермьер перелистывает текст и дает необходимые пояснения, Николаи в уме составляет отчет - словом, все при деле, и Бенкендорф имеет возможность прикорнуть на ближайшем диванчике.
Бенкендорф и в музыкальном хозяйстве предпочитал ни от кого не зависеть.
- Omnia mea mecum porto! - повторял он чуть ли не ежедневно.
Однако фортепиано на каждую станцию в России не удавалось доставлять, хотя подобную идею он и Тилли обсуждали неоднократно. Вместо музыки Клингер, Лафермьер и Николаи читали и декламировали самые разные сочинения, в том числе и собственные. Клингер старался больше для Тилли. Она просто не могла жить без немецкой поэтической речи. День у них начинался с Göthe. А великая княгиня была поклонницей провансальских трубадуров. Но Тилли вскоре ее отвратила, и теперь они вместе восхищались Göthe. Вкусы остальных учитывались, конечно, но в меньшей степени. Цесаревич ни Göthe не хотел слушать, ни трубадуров. Он желал беседовать с Нелидовой и делать конные прогулки после завтрака. Князь Николай Юсупов, прервав ученое молчание, давал рекомендации, рассказывая, впрочем довольно увлекательно, о том, что их ждет на зеленых холмах Приднепровья.
Утро начиналось с общего недолгого променада и кофе, потом короткий отдых, в продолжение которого Лафермьер старался всех рассмешить:
- Я не знал, что русская земля столь обширна. Я полагал, как в Европе: сегодня Берлин, завтра Рейн и Страсбург, послезавтра Париж. А вас ист дас - Киев? Что это такое? Древнее поселение печенегов? И дороги! Лучше все-таки путешествовать по России стоя. Я уже себе отбил все, что можно отбить. Я сижу на отбивных.
Русский цесаревич не сердился, а хохотал над полноватым Лафермьером. Он жилист и приучил себя к невзгодам. Великая княгиня от него не хотела отставать и никогда не жаловалась. Тилли ей подражала. Субтильная Нелидова, сидя на подушках, помалкивала, а крепенькой Борщовой путевые мытарства нипочем.
- Зато у нас масло скорее сбивают, - отвечал Лафермьеру цесаревич, - а вы, иноземцы, до сего продукта очень охочи.
- Я масла здесь что-то не замечал, - однажды буркнул Клингер, намекая на бросающиеся в глаза картинки ужасающей нищеты вдоль ухабистых шоссе Белой Руси.
Но чаще спорили на внешне нейтральные темы. О литературе, например. Шекспир выдвигался Нелидовой на авансцену в угоду цесаревичу и в пику Тилли, не переносившей ничего английского, а любовь к театральным представлениям объединяла Нелидову и цесаревича. Оба участвовали в любительских спектаклях.
- Почему у нас в России не ставят Шекспира? - обращалась она к цесаревичу с невинным видом, надеясь, что никто не донесет Екатерине о бестактных вопросах.
Проблема Шекспира обычно поднималась за ужином. Цесаревич - человек начитанный и впечатлительный. Шекспировские образы будут его тревожить в ночной тьме, как фурии. Шекспир получше, чем какие-то там провансальские трубадуры пополам с Göthe.
- Как страстно звучит реплика Ричарда Третьего: коня, коня, полцарства за коня! - восклицала Нелидова. - Полцарства за коня!
Все молчали. При матушке Екатерине беседы о Шекспире не поощрялись.
- Или: "To bee or not to bee?" - не унималась Нелидова.
Цесаревич, как и принц Датский Гамлет, выглядел жертвой сластолюбия и чьей-то жажды власти. Здесь, вдали от двора, эти острые намеки теряли политичность, отчего становились более горькими, приобретая оттенок сочувствия. Цесаревич не столько переживал измену первой жены с графом Разумовским, сколько скорую смену екатерининских фаворитов, почти открытые связи с ражими парнями и перекусихинские потом сплетни. Для сына мать как-никак святая!
Часы летели незаметно в этой мелкой борьбе, в обсуждении быстро мелькающих пейзажей, коротких приемов и бытовой суеты. Внезапно Тилли охнула, и охнула чисто по-немецки:
- Майн гот! О, майн гот!
Она была типичной монбельярской немкой и принадлежала к той породе женщин, которые совмещали в своем облике и воспитании французское хрупкое изящество времен Людовика XV, еще не успевшее огрубеть при его наследнике Людовике XVI, с немецкой тяжеловесной восторженностью, внутри которой таилось разумное и оценивающее отношение к миру.
- Какое чудо! - воскликнула Тилли.
В порыве внезапно нахлынувшей радости она обхватила подругу за плечи и повернула к окну. Великая княгиня и Тилли ехали в третьей по счету карете, и перед ними позже, чем перед Салтыковым, цесаревичем и Бенкендорфом, открылся распахнутый вид на изумрудно-золотистые холмы. Этот необычайный - киевский - цвет трудно передать словом. Осенью он содержит в себе самые разные оттенки - желтого, зеленого, багрового, розового, лазоревого с белыми вкраплениями едва проглядывающих построек. Небо над холмами высокое, как опрокинутая голубая пропасть. Ощущение необъятного простора охватило Тилли. Она никогда ни с чем подобным не сталкивалась, хотя Монбельяр, затерянный в отрогах красноватых Вогез, относился к редким по красоте уголкам Франции. Но здесь-то - какая мощь! Какая сила заложена в очаровании! Она, эта притягивающая и завораживающая мощь, близка ее немецкому - большому, как рождественский пряник, - сердцу. Чем ближе они подкатывали к широкой, отливающей светлым сапфиром реке, тем сердца их бились учащеннее. Сколько князь Юсупов ни расписывал необыкновенную киевскую природу, истинная картина превзошла ожидания.
- Этот ландшафт ничем не напоминает мне родину, - задумчиво произнесла Тилли, - и вместе с тем я чувствую в нем что-то родственное.
- Господь, творя чудеса, - отозвалась великая княгиня, - безусловно возлюбил рассеянный им здесь народ. Чудо! Чудо!
Бенкендорф пересел на лошадь и подъехал к окну кареты.
- Ваше высочество, я надеюсь, вы готовы к встрече? Скоро появится граф Петр и делегаты магистратуры, - предупредил он.
Но ни великая княгиня, ни Тилли его не услышали. Они были пленены плавными очертаниями города, укрытого пока не облетевшей золотисто-зеленой листвой с багровыми пятнами, сияющим куполом отдаленной Софии, о которой столько слышали от князя Юсупова, высокой колокольней Печерской лавры и миниатюрным беленьким Выдубецким монастырем, который был будто оправлен в изумрудно-янтарную россыпь, льющуюся с обрыва.
- Действительно мать городов русских, - сказала по-немецки великая княгиня, хотя с Тилли в путешествии они говорили больше по-французски. - Ее величество права. В древности недурно выбирали места для жизни. Недаром здесь так много польской знати.
- Но это ведь не Польша? Почему им разрешают селиться? - удивилась Тилли.
Встреча на берегах Днепра
Лошади замедлили бег, и Тилли, высунувшись из окна, сообщила подруге, что группа всадников, предшествующая первой карете, где находился цесаревич с камер-юнкером Вадковским и гофмейстером Салтыковым, как бы распалась надвое, пропуская графа Румянцева-Задунайского с пышной свитой, скачущего впереди разноцветной кавалькады, задние ряды которой терялись в желтовато-розовой от поднявшейся пыли глубине.
Кареты остановились, и граф Петр отсалютовал шпагой. Легко для такого грузноватого человека он спрыгнул на землю с пританцовывающего жеребца. Дверцы кареты в ту же секунду открылись, и из нее буквально вылетел порывистый цесаревич. Они крепко обнялись, потом отстранились друг от друга и снова обнялись.
Поодаль массивным и густым сине-стальным колером переливался и светился Днепр. Граф Петр не сел в карету в ответ на приглашение цесаревича. Без помощи адъютанта он опять вскочил на едва успокоившегося жеребца, смирил его железным движением, и кортеж медленно покатился к мосту. Перед самым съездом карета цесаревича остановилась. К великой княгине подскакал взволнованный Бенкендорф и хрипло предупредил:
- Ваше высочество, не испугайтесь. Сейчас раздастся салют в вашу честь! Тилли, смотри в оба!