Юлишка в спорах не участвовала. Они ее немного обижали. Конечно, она все сбережет, не в первый раз. Если бы ее не выгнали синие жупаны из бонбоньерки пана Паревского, фамильное серебро до сих пор бы сохранилось. Зубрицкий свидетель.
В конце концов Сусанна Георгиевна бесповоротно решила ничего не трогать. Дадут же фашистам по шапке?! Нет, город не оккупируют, что бы там Сашенька ни пророчила, а если и оккупируют, то на пару недель - не больше. И потом Юлишка!
Няня-то остается! Наотрез отказалась покинуть родные места. Ох, упрямая, вот порода!
Если и я уеду, то город обязательно займут, успела подумать в суете предэвакуационных дней Юлишка.
Нет, она останется, она докажет немцам, что им здесь нечего шляться. Сколько они ей крови попортили, всю жизнь искалечили. Ишь о чем мечтают! Второй раз зарятся на особняки в липовых аллеях.
Не поддамся им, не поддамся, повторяла Юлишка про себя, вспоминая две жирные запятые под носом у пана Фердинанда, его пахнущие "шипром" усики.
В раскладной заграничный - привезенный из Парижа - чемодан швырнули белье, так и не надетый ни разу Александром Игнатьевичем смокинг с блестящими шелковыми лацканами, тоже парижский, газетные вырезки, в которых воздавали должное его научной деятельности, ворох писем и прочих реликвий, вечернее панбархатное платье Сусанны Георгиевны и коричневые замшевые туфли с серебром, бижутерию, несессер, а кроме того, два ситцевых платья Сашеньки и одно шерстяное. Керамическую пепельницу Юлишка украдкой сунула в Юрочкин, фибровый, с которым он ездил в пионерский лагерь "Но пасаран" под Боярку. Сунула из суеверия.
Августовским - душным - рассветом у парадного скрипнул протекторами легковой автомобиль из университетского гаража.
- Общий вес мушиный, - ухмыльнулся давно знакомый шофер Ваня Бугай, подцепив двумя пальцами чемодан. - Замерзнут хозяева, - обращаясь к Юлишке, предостерег он. - А это кому - немчуре? - и Ваня локтем то ли нечаянно, то" ли нарочно смахнул на паркет вазу с "Бехштейна".
"Бехштейн" страдальчески прогудел струнами.
Юлишка не возмутилась и почему-то не отругала шофера, хотя происшествие неприятно поразило ее в самое сердце. Бог с ней, с вазой, лишь бы вернулись поскорее живыми, здоровыми.
Ядзя крепко держала Рэдду за поводок.
Собака стелилась по асфальту, вынюхивая свой прежний запах.
Вот и спасительный каштан.
Чистоплотная порода, умиляясь, отметила Юлишка. Английская.
Рэдда добралась до каштана и обогнула толстый ствол. Юлишка хорошо видела рыжую, жалобно торчащую лапу с темными подушечками на подошве.
Солдаты у забора Лечсанупра бросили возиться с ящиками, задымили сигаретами и, посмеиваясь, направились к Ядзе.
- Пес, пес! - донеслось в открытую форточку по-немецки.
Они что-то спросили, и Ядзя отрицательно мотнула головой. Тогда один солдат - вероятно, Иоахим, предположила Юлишка, - протянул руку и взял ее за плечо. Ядзя опять замотала головой и попятилась. А Рэдда, обнюхав кучу книг, вернулась и покорно легла у Ядзи-ных ног, не шевелясь, в ожидании. Обычно на прогулке она была возбуждена до крайности, скакала из стороны в сторону, визжала, трогательно болтая ушами.
Другой солдат, Готфрид, дотронулся до ее сухощавой, несмотря на несобачий образ жизни, всегда напряженной шеи, хотел, конечно, погладить. Рэдда не огрызнулась, но съежилась, уткнула нос в асфальт, заслонив - по-человечески - морду лапами странно знакомым движением.
Так и она, Юлишка, прячет лицо в ладони.
- Ну и обезьяна, - улыбнулась Юлишка. - Не собака, а мартышка. - И, охваченная нежным чувством, она принялась дергать тугой стержень шпингалета, чтобы растворить окно.
Готфрид чесанул Рэдду под мохнатым ухом, похлопал с выражением знатока по бокам. А Конрад дернул за ошейник, попытался ее приподнять, чтобы заглянуть в глаза. Рэдда, однако, бессильно свесила морду, притворяясь: мол, ослабли у меня мускулы, я - умерла.
Мартышка этакая!
Солдаты закивали, одобряя. Сообразительная, хитрая. Гурьбой они ушли назад, к ящикам.
Когда солдаты только направлялись к каштану, за которым обделывала свои надобности Рэдда, огненный шнур опять крепко стянул Юлишкино бедро. Казалось, он вот-вот лопнет, и боль, освобожденная, разольется по закоулкам тела.
Но шнур не лопнул.
Солдаты не причинили собаке вреда.
Вскоре всхлипнул замок, и Юлишка приняла в свои объятья высоко подпрыгивающую Рэдду. Она целовала, не брезгая, мокрый клеенчатый нос, колющиеся губы, целовала так, как в юности не целовала обожаемого пана Фердинанда. И Рэдда отвечала ей тем же, и скребла когтями пол, и виляла хвостом, и глаза ее, грустные английские глаза, полнее наливались сверкающими слезами.
Остальную часть дня Юлишка редко приближалась к окну. Распаковав ящики, Иоахим, Готфрид и Конрад аккуратно убрали в фургон стружку и скрылись в штольне. К вечеру в дверь позвонил навозный жук и потребовал шланг, пообещав, правда, вернуть.
Шланг Ядзя отыскала в дворницкой у Катерины.
"Почему шланг обязан давать швейцар?" - кольнуло Юлишку.
- Где Катерина? - спросила она, дождавшись возвращения подруги.
- Где, где?! В гестапо допрашивают, вот где, - раздраженно ответила Ядзя, снимая ботики-ялики.
Слово "гестапо" стало известно всем от мала до велика в первый же день оккупации.
Гестапо, гестапо, гестапо…
Юлишка не понимала, что такое - гестапо. Но оно казалось отвратительным, это слово. Оно походило на паука-крестовника, на разбойный топот в ночи, на протяжный крик филина.
Юлишка решила не спрашивать больше ни про гестапо, ни про Катерину. Ничего хорошего с дворничихой не приключилось, это ясно.
- Автомобили моют и мотоциклетки, - объяснила Ядзя. - Газон испортили, бензином залили - воняет, сил нет.
Вечером, довольно поздно, немцы зажгли во всем доме иллюминацию, не соблюдая маскировки. Юлишка видела, как солдаты на третьем этаже, в квартире у Апрелевых, перемещались из одного желтого куба в другой - сновали из комнаты в комнату.
Как себя Марусенька чувствует, подумала Юлишка, не обижают ли ее?
А когда над домом взошла низкая, с почему-то искаженным лицом луна, немцы погасили электричество и завели пластинку - щемящую музыку: ритмичный вальс. Слушали они тихо, разбросав обнаженные тела по подоконникам. Огненные гвоздики сигарет расцветали на темной стене.
Немцы улеглись спать за полночь. Мрак сгустился, потому что в небе плавала осенняя, не дающая света луна. Ее золотой диск впитал всю желтизну солнца и, как скряга, не отпускал от себя. И луна, умница, хранила свой драгоценный свет до лучших времен.
Дом напротив университета будто вымер.
Затихли и у Кишинской. Рэдда посапывала на матрасике в кладовке. А Юлишка отправилась в кухню, и они вместе с Ядзей наконец поужинали, запив холодную гречневую кашу чаем. Юлишка вдруг ощутила, что пол, как палуба рыбацкого баркаса, ускользает куда-то из-под ног. Прихрамывая, ощупью она дошкандыбала до постели и забылась каменным сном.
2
Когда Юлишка поднялась на свой пятый этаж, ее сердце стучало ровно, успокоенно - так тяжелые, как ртуть, волны Балтики успокаиваются на час-другой перед шквалом, летящим за тридевять земель.
Дверь, на удивление, была не заперта. Юлишка несильно толкнула ее, привычно ловя ухом стон нижней петли, но стон не раздался. Юлишка опустила глаза: петля лоснилась от машинного масла.
Смазали!
Первое, что бросилось, - переднюю перегородили массивным письменным столом Александра Игнатьевича. На вешалке висели резиновые дождевики, а черные фуражки с высокими тульями и лакированными козырьками были аккуратно разложены на ее верхней полке.
Паркет обволакивал чужой - толстый - ковер. Ноги в нем тонули, и даже передвигать ими было нелегко. Юлишка всмотрелась и ахнула. Ну точь-в-точь ковер из апрелевской квартиры. Бабушка Марусенька такой же чистила одежной щеткой перед праздниками на балконе.
Неужели из самой Германии привезли персидский ковер, подумала Юлишка, и не поленились тащить в дальнюю дорогу?
Но через мгновение она воскликнула про себя: ах, глупая! Да этот ковер академические друзья подарили
Александру Григорьевичу в тридцать восьмом году, к семидесятилетию. Евгения Самойловна еще недовольна была: зачем потратились - дорого!
Ужасно, что могут подумать Апрелевы о ней, о Юлишке.
Зато в гостиной, что ее немного утешило, оставалось по-старому. Траурно и величаво под лучами солнца блестел черный "Бехштейн" с серебристой, суставчатой полосой чуть выше талии, отражая люстру и край шторы. Тахту только задвинули вглубь, в нишу.
Что творилось в спальне и в ее комнате, Юлишка не узнала: путь ей сурово преградил навозный жук.
- Ты кто? - спросил он по-немецки и втолкнул в кабинет, не дожидаясь ответа.
В хозяйском вольтеровском кресле с резными подлокотниками в виде львиных лап развалясь сидел один из молоденьких кузнечиков, в расстегнутом черном мундире, обнажив девственно белое топорщащееся брюшко, и болтал с кем-то по телефону. Зеленый шнур змеился из кожаной квадратной сумки, установленной перед ним на тумбочке.
Юлишка сразу сообразила, что это не главный жилец квартиры номер двенадцать и что когда главный жилец появится, то кузнечик будет сидеть в передней, за столом Александра Игнатьевича. А раз он не главный жилец, то и разговор с ним иной.
Второй аппарат у кузнечика имел четкие контуры тостера, но вдобавок в его корпусе, в прорезях кожаного футляра, утопали синие, желтые и красные клавиши.
Возможно, это радиоприемник, предположила Юлишка.
Кузнечик, не отрываясь от трубки, в которую он стрекотал пулеметными очередями, надавил на желтый клавиш.