- Я здесь, господин гауптшарфюрер Хинкельман, - донесся до Юлишки скрипучий немецкий голос, исходящий откуда-то из-под земли.
- Тащи пса сюда, Маттиас, - приказал, что гавкнул, кузнечик, прикрыв на мгновение мембрану и склонив продолговатую физиономию с глазами навыкате к аппарату.
Вот невежливый человек, грубиян, - заставляет ждать на ногах, а ведь сам пригласил, отметила Юлишка. Александр Игнатьевич никогда бы не позволил себе поступить подобным образом. Он извинился бы перед собеседником, поднялся и усадил Юлишку. И еще раз извинился бы - перед ней.
Позади раздался шум. Юлишка оглянулась. Навозный жук безжалостно втягивал в кабинет Рэдду за ошейник. Собака упорствовала. Шкура на ее шее сжалась в гармошку. Рэдда чувствовала себя полузадушенной, однако не уступала. Юлишка хотела вырвать ошейник, но навозный жук бесцеремонно оттолкнул ее.
Наконец кузнечик прекратил болтовню. Недовольно и строго он посмотрел на Юлишку. Он ощупал пристальным и каким-то выпуклым взглядом ее лицо и верхнюю часть туловища, плечи, грудь. Юлишка вздрогнула, будто от прикосновения двух слизких присосок. Затем взгляд его, совершив скачок, прилип к туфлям и оттуда гусеницей противно пополз по ногам к краю юбки.
- Ты кто такая? - спросил кузнечик на чистом, но немного угловатом русском и уложил ладони на топорщащемся брюшке в ожидании ответа.
Брюшко теперь казалось не крахмальным, а желтоватым, мягким и очень неприятным. Проткни - жидкость полезет бурая, как у настоящего кузнечика.
Рот у Юлишки свела судорога.
Кто она?
Ха! Любопытный и наглый вопрос.
Кто она?
Вот кто - он? Это никому не ведомо.
Гаупт… Бум-трах-бах… Хинкельман.
А кто она - знает целый дом, весь переулок, все деревья в парке напротив университета; да и в самом университете кое-кто, например ректор, а профессоров, почтительно раскланивающихся с ней, не перечесть.
В той квартире, в которой Юлишка с утра до вечера поддерживала огонь в семейном очаге, ей посмели задать возмутительный вопрос: кто она? Да любая дощечка в паркете, любая чашечка в сервизе, любая царапинка на подоконнике способны ответить - кто она! Она вынянчила Юрочку, она выходила после болезни Александра Игнатьевича… Она… Да без нее дом бы рухнул, все бы перессорились.
Но кузнечик не собирался расспрашивать ни дощечки, ни чашечки, ни - тем более - деревья в осеннем парке. Он жестко повторил вопрос:
- Ты кто такая есть? Собака принадлежит тебе?
Юлишка брезгливо сморщилась. Рэдда не принадлежала ей, но все-таки она была скорее ее, чем навозного жука, который крепко держал ошейник.
- Да, - расцепила челюсти Юлишка, - собака моя, и выкрадывать ее дурно. Я пожалуюсь вашему начальству.
Впервые она присвоила чью-то собственность.
Что-то нелепое произошло в ее жизни. Немало лет она провела среди чужих вещей и готова была лучше умереть с голоду под забором, чем совершить грех и опозорить свое честное имя. И вот теперь она совершила этот грех и опозорила свое честное имя, - и мир не перевернулся.
- Откуда у тебя такая породистая собака? - улыбнулся тонко кузнечик.
Он загонял Юлишку в тупик, потому что догадался, с кем его свела судьба. Еще заупрямится, возись потом с ней. О, эти славяне!
- Сусанна Георгиевна подарила.
- Ах, козяйка? - иронически спросил кузнечик, выдав, между прочим, свою фонетическую - иностранную - беспомощность при произнесении русского звука "ха".
- Да, хозяйка, у которой я служу. Я домработница.
Она решила придерживаться версии, выдвинутой самим кузнечиком. Она не позволит копаться в своих отношениях с семьей Александра Игнатьевича. Для немца она обыкновенная домработница.
Александр Игнатьевич и Сусанна Георгиевна поразились бы, услыхав, что говорит Юлишка. Домработница? Они не любили это слово.
- Служила, - поправил кузнечик. - Ты вкусно варишь? - спросил он.
- Да, я прекрасно варю, прилично пеку пироги, но жарить не берусь, не умею, - с вызовом ответила Юлишка.
- Отлично! - обрадовался кузнечик, не уловив насмешки. - Твое имя?
Экий, теперь ему имя понадобилось. Юлишка недоумевала: к чему он клонит? Но он клонил к чему-то.
- Юлия Паревская, - вылетело у нее.
Матка боска, еще одна ложь. Какая она Паревская, и вместе с тем она не могла не произнести фамилию Фердинанда.
- Постой, постой, - взмахнул ладонью кузнечик совсем по-русски, - ты не русская?
И вдруг Юлишка уже абсолютно сознательно солгала, в третий раз. Ей в то мгновение до смерти захотелось стать русской.
Это не была ложь во спасение. Это не была ложь во благо. Это не было невинной или святой ложью. Эта ложь как-то укрепляла ее связь с Александром Игнатьевичем и вообще с прошлой, довоенной, счастливой жизнью.
И она ответила:
- Нет, я русская.
И мир опять не перевернулся.
- Зачем тебе дорогая собака? Тебе ее питать нечем. У меня она будет сыта. Поиграй с ней. Приучи ее ко мне.
Да, Рэдда упрямая, преданная, выдержанная, такая же, как я, с гордостью подумала Юлишка.
- Ну что? Даришь собаку?
"Даришь - смылся в Париж!" - дразнился в подобных случаях рыжий Валька.
Юлишка молчала.
- Я тебе дам крупу, сахар, консервы.
Если бы кузнечик умел читать мысли, он бы прочел в голове у Юлишки, как на телеграфной ленте: уди-ви-тель-но-е пле-мя не-мцы. С необычайной легкостью они распоряжаются чужими вещами. Как непослушные дети. Переместили без позволения мебель, выкинули шкаф, погубили книги и вдобавок ни капельки не стыдятся выклянчивать подарки. А если им с достоинством отказывают, пытаются подкупить. Уди-ви-тель-но-е пле-мя!
- Ну, повелевай, чтобы она подошла. Повелевай! - И в голосе кузнечика скрипнуло нетерпение. - Как кличка?
- Рэдда.
- Рэдда? Англичанка?
- Английский пойнтер.
- Пусть будет Рэдда. Рэдда, Рэдда, - позвал он.
Собака рванулась - и сникла, рванулась - и сникла, спрятав морду в лапах.
- Она голодная, - нагло и глупо заявил кузнечик, - покорми ее, Маттиас, - и он жестом отослал навозного жука в кухню.
Рэдда могла не есть по нескольку суток, но в чужой миске пищу и не обнюхает. Умрет еще, испугалась Юлишка и сделала инстинктивное движение в сторону кухни, из чего кузнечик легкомысленно заключил, что через педелю получит прирученного пса. Ведь ему, гауптшарфюреру Хинкельману, случалось обламывать и не такие экземпляры. Все это у него было написано на физиономии - Юлишка безошибочно прочла.
- Ну ладно, расскажи мне тогда о своих хозяевах.
Кузнечик выдернул из ящика тумбочки пачку фотографий, стасовал их, как колоду карт, и непередаваемо ловким движением опытного шулера раскинул веером:
- Они?
Где он достал, проныра? Альбомы-то Юлишка сама положила в чемодан.
- Они, - удовлетворенно растянул рот кузнечик. - Они.
Он снова стасовал колоду.
Мелькнули светлая улыбка Сусанны Георгиевны, стриженая челка Сашеньки, высокий лоб Александра Игнатьевича, белый воротник Юрочки и еще что-то близкое, почти родное. Юлишке вдруг полегчало на душе. Сердце разжалось от сознания, что они, эти люди, не должны вот так просто, за здорово живешь, забыть ее и что они ее не забудут, никогда не забудут там, в неведомой эвакуации, в Северном Казахстане, на краю света. Лица улыбались с открыток добрые, довоенные, вон и моя панама, и Юлишка улыбнулась им тоже, как по утрам, за завтраком.
После падения Житомира Юлишка совсем было собралась попросить Александра Игнатьевича взять ее с собой - в эвакуацию.
Гибкое слово, похожее на болотную гадюку, всплыло в городе незаметно и не сразу.
- Эвакуация!
Постепенно права гражданства получила и эвакокарта. Но никто ее, впрочем, в руках не держал. Об эвакуации спорило все население дома напротив университета от мала до велика. И спрашивали друг друга: когда едете, куда? Признаться, что уезжают скоро, никто не желал.
Отступать, бежать - унизительно не только солдатам.
- Через месяц фашисты захватят город, - в первых числах августа, - мрачно предрекла Сашенька. - Мне Муромец объяснял - берут котлами, а наступают по трем направлениям.
- Что значит захватят? Кто им позволит? - возмутилась Сусанна Георгиевна. - Не сей панику, а то угодишь под трибунал.
- Никуда я не угожу, ни под какой трибунал. А двери твои взломают и выгонят тебя из твоих роскошных апартаментов, как собаку на мороз, - и Сашенька с не оправданной ничем злостью принялась молотить по спинке кресла. - Когда мы уедем? Апрелевы уехали, Кареевы уехали.
Телефон в кабинете не звенел сутками. Александр Игнатьевич из университета не подавал признаков жизни. Сусанна Георгиевна моталась по частям гарнизона с лекциями на литературно-исторические темы, в которых, используя художественные примеры, доказывала неумолимую обреченность военной машины фашистского вермахта, а по ночам она маялась в гостиной на тахте, жалостливо всматриваясь в портрет мужа, который, больной, она прекрасно представляла себе это, почерневший от усталости, в изорванном пиджаке, с треснувшим стеклышком очков, демонтировал лабораторию, глотая невидимые миру слезы. Всего три года назад Александр Игнатьевич, конечно же больной, почерневший от усталости, в изорванном пиджаке, с треснувшим стеклышком очков, в окружении армии чумазых слесарей оборудовал эту самую лабораторию новой аппаратурой, купленной специально для него во Франции за баснословную цену.
Знаменитый художник Зиновий Толкачев изобразил Александра Игнатьевича немного грустным, рядом, контуром, угадывалась голова Рэдды.