- Поздравляю, Иван Петрович. Скоро нас грешных догоните…
- Спасибо, товарищ адмирал, при своих бы остаться…
- Ну, ну… К чему такая скромность?
Это был командир двести девятой лодки Доронин, еще недавно капитан второго ранга, а сегодня уже первого ранга! Может показаться неправдоподобным, что когда-то этого здоровенного мужчину называли "дитя блокады". История очень простая. Десятилетним мальчуганом лишился он родителей. Они умерли в голодном Ленинграде. Счастливый случай свел его на улице с моряком. Тот привел слабого, истощенного мальчика к себе на корабль, а потом переправил в Кронштадт на плавбазу подводных лодок. Доронин выучился на сигнальщика. Правда, он был слишком мал, и в боевые походы на лодках его не брали, но хватало забот и на берегу: он нес вахту наравне со взрослыми, провожал и встречал корабли. Ну, а дальше решилось все само собой. После войны пошел в училище, закончил академию и шаг за шагом поднимался по крутой извилистой служебной лестнице. И вот он капитан первого ранга, командир подводного атомохода.
Немножко строптивый, резковатый, способный всем без исключения правду-матку в глаза резать, он нравился Максимову, который не раз сам признавался: "Мне по душе люди, способные не только соглашаться, но, когда нужно, и поспорить со мной, отстоять свою точку зрения". Он ценил Доронина за то, что при всем внешнем педантизме в нем жила не бросающаяся в глаза и даже не всегда приметная неукротимая любовь к морю и кораблю, что на языке Максимова называлось "искрой божьей".
- Вы знаете, в вашем полку прибыло, даем вам младшего штурмана - лейтенанта Кормушенко.
Доронин понимающе кивнул:
- Слышал. Мне как раз командира группы не хватало.
- Учтите, он с семьей. Устроить надо сегодня же…
Они вместе зашагали к кораблям.
Темные силуэты атомоходов напоминали морских чудовищ, всплывших на поверхность, чтобы жадно вдохнуть воздух и снова уйти в глубину.
К ужину Максимов вернулся на плавбазу. Он любил эту глухую пору, когда живешь на Севере вне времени: утро можно принять за ночь, только ночь никогда не спутаешь с полднем…
Любил он остаться наедине, слушать тишину, нарушаемую порывами ветра за иллюминатором. Казалось, в эти часы особенно ясно работала голова, и в памяти оживало многое из пережитого: долгие опасные походы, война Отечественная и жаркие споры в стенах военно-морской академии о путях развития нашего флота.
Вспоминались подводные лодки того далекого времени. "Малютка". Маленький дизель. Один электродвигатель. Прошел несколько десятков миль подводным ходом и - хочешь не хочешь - всплывай на зарядку аккумуляторных батарей. И если в этот момент тебя обнаружили корабли противника - готовься к неравной схватке. Тебя попытаются расстрелять в упор или забросают глубинными бомбами. А ручное управление: с боцмана пот катился, пока он раскручивал колеса… А спертый воздух, дурманящие запахи…
Сегодня все это кажется странным. Приняв в командование атомную лодку, Максимов на первых порах многому удивился. Тишина. На приборах скорость курьерского поезда. И самочувствие другое, больше уверенности, веры в могущество человека…
Много атомоходов принимал Максимов. Сегодня говорить нечего. Страна имеет атомный подводный флот. Для него не существует расстояний. Ракеты, стартуя с подводного корабля, могут настичь противника в самых дальних уголках земного шара.
Конечно, с таким хозяйством забот полон рот. Часто домой не вырвешься по нескольку суток. Живешь у себя на плавбазе. К ночи заканчиваются дела, и тогда только вспомнишь о жене и сыне.
Максимов смотрел на грубоватое, обветренное лицо юноши, глядящего на него с фотографии. На юноше белая рубашка с засученными до локтя рукавами. Кожа на щеках облупилась, слезла, и кое-где на фотографии видны бледные пятна. Волосы растут торчком. "Есть все-таки в нем что-то мое", - подумал Максимов. Ему казалось, что сын улыбается с фотографии понимающей улыбкой. Ясно, что он улыбается ему, отцу… "Мой сын Юрка…"
3
Голубой автобус мчался широкой снежной дорогой, зажатой между сопками. Пассажиры дремали, занимались чтением, беседовали… Только Геннадий Кормушенко не отрывался от окна.
Возле приземистого, вытянувшегося в длину одноэтажного здания автобус остановился. Моряки устремились к двери. Геннадия встретил незнакомый офицер в белом халате, белом колпаке, похожий на врача-хирурга, только что закончившего операцию. Впрочем, он и был врач - капитан медицинской службы, только особой службы, существующей лишь на базах атомных кораблей.
- Вы товарищ Кормушенко? - спросил он.
- Так точно.
Геннадий протянул удостоверение личности. Видя, как быстро людской поток растекается по кабинам, он решил: да, это тебе не обычный КП.
Геннадий еще не знал, что тут действуют свои жесткие законы, обязательные для военных всех степеней и рангов - от матроса до министра обороны.
Через несколько минут он стоял в кабине перед двумя шкафчиками с надписями: "чистое", "грязное". Он снял с себя все, в чем приехал, и хотел было повесить в "грязное", но капитан предупредил:
- Грязное у нас лодочное. А что на вас, считается чистым…
Вот уж не думал Геннадий, что новенький вязаный шерстяной костюм с фабричным клеймом, который он надел в первый раз, может считаться "грязным". Он посмотрел на себя в зеркало: если бы не черная пилотка на голове, ни дать ни взять гимнаст или бегун на длинные дистанции…
В новом костюме, новых ботинках, куртке с меховым воротником, он, кажется, впервые ощущал себя настоящим подводником.
- Вот вам дозиметр. - Капитан вручил приборчик величиной с вечное перо и такой же формы, даже с блестящим зажимом для кармана. - Заметьте, у него есть и световая и звуковая сигнализация. А теперь можете идти на пирс. Ваш корабль у третьего причала с цифрой "двести девять" на борту. Желаю успеха!
Вскоре Геннадий оказался в центральном посту атомохода и был представлен своему будущему начальнику.
Капитан третьего ранга Таланов понравился Геннадию. Он производил впечатление воспитанного, интеллигентного человека, держался просто, ничем не подчеркивая своего положения. Говорил с Геннадием на равных, точно они были однокашники, встретившиеся после долгой разлуки. Расспрашивал об училище, интересовался, кто там преподавал навигацию, а услышав имя штурмана Семенова, даже обрадовался:
- Как же, знаю. Самый скромный человек! В Петсамо прорывался с нашими подводниками и просто чудом вывел лодку из сетей.
Протянув руку к полке, он достал и показал Кормушенко книгу с автографом прославленного штурмана, в которой детально описана эта драматическая история.
- Выходит, у нас общий учитель. Дай бог когда-нибудь нам с вами такую славу заработать.
- Да, Семенова все штурманы почитают… - сказал Геннадий, обрадовавшись тому, что нашелся общий знакомый.
- Поскольку мы из одного гнезда вылетели, можно рассчитывать на взаимное понимание. Только учтите, трудно поспевать за прогрессом техники. У нас новый навигационный комплекс. Вы с ним знакомы?
- В училище не изучали. Мне повезло, я был мичманом на стажировке. Командир группы ушел в отпуск, я его замещал. В общих чертах имею представление…
- Тем лучше. Стало быть, легче приобщиться к делу. Мне говорили, вы женаты и у вас есть дочь?
Геннадий кивнул.
- Все верно. Я еще не устроился. Приютил нас контр-адмирал Максимов. Может, мне надо было сначала одному приехать?
- Не жалейте. Квартиру дадут. У нас тут все устроены неплохо…
- Могли бы подождать в Ленинграде, у моих родителей. Отец тоже служил на Севере. Может, слышали, Кормушенко Даниил Александрович?
Таланов помедлил, стараясь что-то вспомнить.
- Слышал. Как будто у нашего адмирала были с ним какие-то трения…
Геннадия кольнуло в сердце. Сразу вспомнился разговор за завтраком.
- А что у них было, вы не могли бы мне сказать?
Таланов небрежно махнул рукой:
- Да не беспокойтесь. Дела давно минувших дней… Время было такое… Не придавайте значения. Лучше давайте о деле поговорим, Геннадий… простите, как вас по отчеству?
- Данилович.
- Геннадий Данилович, - подчеркнуто-уважительно произнес Таланов, - принимайте хозяйство. Должен вас огорчить. Людей у нас маловато… Засучи рукава и будь любезен - сам вкалывай. Не пугайтесь, это я так, для острастки, и у нас есть надежные помощники. Немного, но есть. Хорошие люди. В первую очередь рекомендую познакомиться с мичманом Пчелкой. Серьезный человек, секретарь нашей партийной организации, забавно русские слова с украинскими путает…
Геннадий вынул блокнот.
- Пчелка - это прозвище, до призыва в колхозе пчел разводил. Отсюда и пошло. Пчелка да Пчелка… А если по-серьезному, то мичман Дубовик Алексей Петрович. Есть у нас и старшина электриков сверхсрочник Голубев. Мрачный человек. На то есть причина. Во время войны вместе с отцом и матерью стоял под дулом немецких автоматов. Родителей убили, он упал с ними в ров, дождался темноты, выбрался из-под груды мертвых тел и убежал к партизанам. Сами понимаете…
Таланов называл и другие фамилии. Но теперь Геннадию было не до этих характеристик, и вообще ничто другое не укладывалось в голове, кроме слов Таланова насчет "недоразумений" отца с контр-адмиралом Максимовым.
А Таланов, ничего не замечая, продолжал вводить в курс дела:
- Не хочу скрывать, Геннадий Данилович, служба наша не сахар. Любой корабль вышел в море, сделал свое и полным ходом домой. А мы? Если погрузились, то будьте здоровы - всерьез и надолго. Можно земной шар обойти и ни разу дневного света не увидеть. Что ни говорите, а человек существо земное, тоска гложет…
- Зато морская школа, - вставил Геннадий.