Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
* * *
Невыспавшийся прокурор Пименов зевал, прикрывая рот. Комендант поднял его в пять утра, и уже два часа не было возможности ни присесть, ни выпить хотя бы чашку чая. Только сейчас майор добрался до своего кабинета и собрал всех, причастных к делу.
– Давай, Тагиров, по порядку еще раз. С чего все началось?
– Значит, так, – Марат устало прикрыл глаза, вспоминая. – В четыре тридцать утра гарнизонный патруль при обходе территории военного городка возле дома офицерского состава номер три обнаружил подозрительный предмет. Там еще помойка рядом. Начальник патруля с одним патрульным остался на месте, второй патрульный вызвал помощника дежурного по комендатуре, то есть меня. Предмет оказался свертком из белой ткани. Проще говоря – наволочка. Внутри…
Марат запнулся. Перевел дух, продолжил:
– Внутри труп младенца, девочки. Вернее, тогда я еще не знал, что девочка мертвая. Взял ее, побежал в гарнизонный госпиталь, вызвал дежурного врача. Ну, он уже ее осмотрел и сказал… Вот. Я из госпиталя позвонил, доложил дежурному по комендатуре. Тот уже разбудил коменданта. Все.
– Что констатировал доктор? – Пименов обратился к небритому майору-медику.
– В рапорте все описано. Возраст младенца – несколько часов. Девочка доношенная, родилась здоровой. Причина смерти – переохлаждение. Это предварительно. Вскрытие проведем, все оформим официально.
– Что сам думаешь, майор? – поинтересовался прокурор.
– Ну, что сказать? Видимо, роды на дому. Нами не учтенный случай беременности. Родильное отделение пустое стоит. На учете состоят три женщины – сроки три, четыре и шесть месяцев.
– Их проверяли?
Медик поморщился:
– Чего их проверять? Я же говорю: найденный младенец – доношенный. Был бы недоношенный плод обнаружен, а так… Повторяю: нами не учтенный случай.
– То есть по гарнизону ходила беременная баба, и никто об этом не знал? – скептически хмыкнул Пименов.
– Если она на учет не вставала, не обследовалась – мы как узнаем? – пробурчал доктор. – Может, вообще какая-нибудь гостья. Из другого гарнизона. Приехала из Улан-Батора, например. Родила, ребенка угробила и смылась.
– Или монголка, – задумчиво сказал молчавший до этого комендант.
– Это исключено, – покачал головой медик, – ребенок европейский.
– Да, – добавил Тагиров, – при осмотре никаких вещдоков не обнаружено. Ни пеленок, ни одеяла. Они ее, голенькую, на мороз… Кхм, извините. Только наволочка. Стандартная, армейская, такие солдатам выдают. Обнаружено самодельное клеймо: цифра "два" и буквы "с", "л", "в".
– Так. Вот это уже кое-что. Чьи-то инициалы?
– Я проверил, – Марат вздохнул. – В гарнизоне проживают два человека с такими. Прапорщик Слюньков Леонид Владимирович, сорока восьми лет. С ним проживает супруга, Екатерина Викторовна, сорока семи лет. Старший сын служит офицером в Германии, дочь студентка, в Союзе.
– Кстати! – Пименов щелкнул пальцами. – Может, кто-то из наших старшеклассниц, а? В подоле принесла, и чтобы не нагорело – дочку в мусорку выкинула.
– Нереально, – комендант поморщился, – в школе такое не спрячешь, как беременность.
– Я все-таки помечу, как версию. А кто там второй, Тагиров?
– А второй – всем вам небезызвестный генерал Сергей Львович Воронов, командир мотострелковой дивизии. Сомневаюсь, что он будет тырить у солдат наволочки и самодельным клеймом отмечать, – мрачно ответил Марат. – Хотя, товарищ прокурор, можете у него поинтересоваться: не рожали ли вы кого нынешней ночью, товарищ генерал? Я не рискну.
– Блин, ерунда получается, товарищи офицеры. – Комендант нахмурился. – Какая-то… Я не знаю даже, можно ли тут подходящее слово подобрать… Убила собственного ребенка – и что, уйдет от ответственности? Нельзя такого допустить, я вам скажу. Мы вон с женой чего только не делали, к каким только врачам… Чтобы дите заиметь. А эта тварь… Слов нет.
– Случай жуткий. В моей практике – в первый раз. Все сделаем, чтобы раскрутить, – твердо сказал прокурор. Потом обратился к Тагирову:
– Списки жильцов дома номер три смотрел?
– Товарищ майор, – взмолился Марат, – я все-таки тут при чем? Разве это дело моего батальона касается? Это дело гарнизонное. И вообще, я сейчас в наряде стою. Там дежурный по комендатуре один-одинешенек, от пульта отойти не может. Ни позавтракать, ни, пардон, в туалет. Разрешите, я пойду на дежурство?
– Да, ты прав, лейтенант. По привычке тебя спрашиваю. – Пименов устало вздохнул. – Все последние чепе твои были… Иди конечно, свободен. Мы тут как-нибудь без тебя попробуем.
Тагиров кивнул на прощанье и вышел. Постоял на улице, приходя в себя.
Перед глазами светилось белое личико и тонкие, прозрачные пальчики.
* * *
Серебро оказалось советское, высокой пробы, так что старьевщик дал хорошую цену. Хамба, совершенно вымотанный событиями этой ужасной ночи, собрал последние силы, добрел до юрты на окраине, где вчера резали барана. По обратной дороге зашел в магазин. Потом терпеливо ждал врача у входа в больницу. Тот сначала отказывался от смятого комка тугриков. Потом неохотно взял, пообещал вечером прийти, осмотреть дочку и жену, принести лекарства из своих запасов – в аймачной аптеке ничего не продавали, кроме бинта и зеленки.
Хамба наконец доковылял до своей юрты. У входа остановился, прошептал молитву духу очага. Потом еще отдельно – добрым богам, оберегающим цветы и детей. И всех вместе поблагодарил за дар, позволивший купить то, что положено для отмечания праздника "Цаган Сар". Теперь все будет хорошо.
Вошел. Жены внутри не было. Мешок с бараньей ногой, плиточным чаем и другими гостинцами положил у входа, похромал к деревянной люльке. Солнце уже поднялось высоко, столб света проникал через круглое потолочное отверстие. Попадавшие в него струйки дыма от очага причудливо извивались, будто танцующие на хвосте призрачные змеи.
Хамба протер грязными пальцами слезящиеся глаза. Пригляделся, любуясь.
Гоецэцэг лежала на спинке, светлый кружок ее прекрасного личика излучал спокойствие и умиротворение. Тонкие, словно степные былинки, ручки лежали поверх ветхого одеяла, не шевелясь.
Хамба вздрогнул. Ночное воспоминание сковало волю, лишило дыхания. Застонав от ужаса и напряжения, хромой поднялся, опираясь на здоровую ногу. Потянулся к дочери.
За все время, пока он ей любовался, девочка не шелохнулась, не пошевелила тонкими пальчиками. Ни разу.
– Гоецэцэг! Доченька моя, проснись…
Хамбе казалось, что он кричит, но онемевшее горло издавало только шипение.
Боги отвернулись от земли. Они равнодушны. Им не знакомо ужасное чувство утраты самого дорогого. Единственного, дающего смысл жизни.
Монгол покачнулся. Схватился за край люльки. Не удержался и упал…
Сзади звякнула дужка ведра. Жена, принесшая воду, тихо заругалась:
– Ты лишился последнего ума? Девочка всю ночь плакала, мучилась животиком, только недавно заснула.
Потревоженная Гоецэцэг открыла глаза. Обиженно скривила розовые губки, захныкала.
– Ну вот, дурак, разбудил все-таки.
Жена подошла к люльке, взяла ребенка на руки. Шепча ласковые слова, вынула из халата плоскую бледную грудь с черносливиной соска, всунула.
Дочка зачмокала.
Хамба сидел и улыбался, слушая эти звуки. Самую прекрасную музыку на свете.