Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
И захохотал, дружелюбно пихнув Тагирова в грудь. Марат начал бормотать что-то про занятость и подготовку к двадцать третьему февраля, пряча глаза. И бочком отполз к выходу, воспользовавшись тем, что Дундук уже грохотал у стола:
– За дружбу надо по всей! Не сачковать, товарищи монгольские друзья! Допиваем, допиваем! Во, молодцы! А теперь снова наливаем, и – за боевое единство!
Раскрасневшейся шумной толпой вывалились на улицу и пошли в Дом офицеров. Делегацию встречала Ольга – красивая, веселая, гостеприимная. Подарила Марату счастливый, полный тайного намека взгляд. Прошли в зал, уселись на первом ряду. Сундуков взгромоздился на трибуну, прочел по бумажке доклад. Пригревшиеся гости клевали носами, дремали. Погас свет, на экране замелькали поцарапанные кадры заезженной документальной пленки…
К Марату, сидящему с краю, в темноте подошла Ольга. Наклонилась, обдав ароматом духов, тихо сказала:
– Лейтенант, не могли бы пройти ко мне? Надо уточнить кое-что по программе…
Завела в кабинет, повернула ключ. Прижалась, зашептала:
– Я так соскучилась, Маратик… Два дня без тебя – это невыносимо…
Тагиров, с трудом оторвавшись от мягких губ, сказал:
– Не надо сейчас, может? Сундуков здесь – вдруг заявится?
– А, это не важно, не важно… Я сейчас умру от тоски по тебе, это же невозможно – так долго ждать. Иди ко мне. Хочу…
Потом она стояла у зеркала, застегивала многочисленные (как женщины в них не путаются?!) крючки и пуговички, поправляла прическу, а он курил, прислушиваясь к звукам за дверью. Хмуро заметил:
– У меня теперь нельзя. Соседи вчера вернулись из командировки.
Ольга оторвалась от зеркала, подошла. Марат, не вставая со стула, обнял, уткнулся лицом в ее живот. Она, перебирая тонкими пальцами его волосы, тихо сказала:
– Ну, ничего страшного. Придумаем что-нибудь. У нас вся жизнь впереди.
Марат подавил желание спросить: "И как ты ее видишь, эту нашу общую жизнь?". Потом, потом как-нибудь. Не надо портить чудесную минуту дурацкими вопросами без однозначных ответов.
Ольга подошла к двери, открыла. Замок громко щелкнул – будто поставил грубую точку в конце изящной строки.
Выспавшиеся в темном кинозале монголы зевали, щурясь на предвечернее солнце. Курили, топчась на крыльце Дома офицеров. Товарищ Басан благодарил довольного Сундукова:
– Все очень хорошо прошло, товарищ полковник! Я обязательно доложу в Улан-Батор об этом чудесном мероприятии!
– А то! – согласился Николай Александрович, – фирма веников не вяжет, от так от. Все вам показали, рассказали, ниче не скрыли. Так сказать, гласность, в свете последних решений.
– Да, мы очень благодарны! Увидели, как у вас солдаты живут, как вы культурно время проводите. У нас еще одна просьба: а нельзя ли посмотреть, так скажем, офицерский быт? Ну, интересно, какая мебель у вас, обстановка. Очень любопытно как пример социалистической жизни.
Полковник поморщился. Тащить эту толпу к кому-то на квартиру? К себе точно нельзя – Ольга скандал устроит, да и самому стремно. К холостякам отвести? К Тагирову, например? Точно не вариант: эти молодые – бестолковые в качестве примера социалистической жизни продемонстрируют бардак, поломанные шкафы и батареи пустых бутылок. А то и монголку-проститутку вытащат из кладовки.
Но Басан сам выручил озадаченного Сундукова:
– Вот, например, офицерская гостиница. Я слышал, у вас там генеральский номер есть, устроенный с большим вкусом. Можно нам туда?
– Фуух, – не смог скрыть облегчения Николай Александрович, – конечно, можно. Сейчас порешаем.
Легендарный генеральский номер в Чойренской офицерской гостинице был сооружен при нервном ожидании комиссии во главе с тогдашним министром обороны маршалом Устиновым. Однако что-то не сложилось, великий военачальник до Чойра не добрался, и теперь номер простаивал месяцами, лишь изредка посещаемый улан-баторским начальством.
Люкс имел отдельный вход. Внизу – стол дежурной, где обычно коротала время Галина, уставившись в телевизор. Широкая лестница с резными перилами; красная ковровая дорожка прижата к ступеням блестящими стержнями "под золото". На втором этаже – две обычных комнаты для сопровождающих и, собственно, сам генеральский номер.
Монголы разбрелись по огромным хоромам, восхищенно цокая языками на туркменские ковры, щупая полированный дуб панелей и пялясь в безупречные огромные зеркала. Особый восторг вызвала ванная комната размером с добрую юрту.
Доржи и Марат курили в коридоре у кованой плевательницы, под чудовищных размеров картиной "Малая Земля, 1943 год. Начальник политотдела 18-й армии дорогой Леонид Ильич Брежнев вдохновляет коммунистов на подвиги". Подтянутый красавец-полковник что-то вещал, стоя на башне бронекатера. Перепоясанные пулеметными лентами героические морские пехотинцы вежливо внимали мужественному руководителю. На заднем плане, за багровыми грозовыми тучами и разрывами зенитных снарядов, угадывался многострадальный крымский берег, жаждущий освобождения.
Монгольский капитан поинтересовался:
– Я вот не совсем понимаю, Марат, круг твоих обязанностей. И военному прокурору помогаешь, и концерты ведешь, и диверсантов ловишь. Ты кто вообще по должности?
– Эх, – горько вздохнул Тагиров, – я сам не всегда понимаю. Одно знаю точно: я – дэзэ.
– Кто?! – поразился Доржи.
– Дэзэ. "Дежурная задница". Самый молодой офицер батальона, мальчик на побегушках, прислуга за все и всех.
– Где-то я что-то такое… Дэзэ, жэдэ, – задумчиво проговорил капитан. – А ты один в гарнизоне этот самый "дэзэ"?
– Не знаю, – пожал плечами Марат, – до меня у нас в батальоне Воробей был, а как в других частях дела обстоят… Наверняка такие же счастливчики есть, но как называются – не в курсе.
– Ладно, – посерьезнел Доржи. – Надо это переварить. Давай, ребят выгонять будем. Загостились мы у вас, зайдем в магазины, и домой пора.
Вдвоем пошли в люкс. Доржи что-то прокричал, монголы потянулись на выход. Марат заглянул в спальню, центр которой занимала гигантская двуспальная кровать под ослепительно белым покрывалом. Сказал Басану:
– Доржи просил передать, чтобы заканчивали, – вам ехать пора. Ой, чего это он делает?
Из-за кровати показалась круглая бритая голова Тэрбиша. Водитель утер испачканное пылью лицо, поднялся с четверенек, чихнул.
– Да это мы, – Басан покрутил пальцами, подбирая слова, – смотрим, как паркет уложен. Хотим у себя в райкоме такие полы сделать, а не знаем как.
– Понятно. Ну что, пошли?
– Да, – закивал головой монгол. – Мы уже закончили.
Марат попрощался с гостями, оживленно галдящими у входа в магазин. Побежал домой – готовиться к наряду. Вечером он заступал помощником дежурного по гарнизонной комендатуре.
Хамба-хромой в конце концов доковылял до дырки в гарнизонном заборе. Ночной путь через степь оказался долгим. Яркая луна освещала ровные участки, но совершенно зачерняла ямы и впадины, и нельзя было понять, насколько они глубоки и опасны для калеки. Монгол аккуратно их обходил, и от этого дорога показалась длиннее раза в полтора.
Замерзший и уставший, Хамба долго не мог отдышаться. Наконец решился и на четвереньках прополз внутрь.
После того, как капитан Доржи засадил его на десять суток, приходилось быть осторожным. Ночной поход не позволял заработать на пустых бутылках, зато оставлял шансы найти что-нибудь ценное на помойке и не попасться при этом патрулю. Военные – тоже люди, должны хоть немного спать по ночам, верно?
Хромого ждало жестокое разочарование: ни в контейнерах, ни рядом с ними ничего не удалось найти, кроме пары старых ботинок. Обувь была крепкая, но совершенно не годная на продажу старьевщику: монголов с сорок пятым размером ноги не существует в природе…
Вздыхая, добрел до последнего ржавого бака. Кряхтя, перегнулся через борт, вгляделся слезящимися глазами. И обомлел.
На куче вонючего мусора лежала завернутая в светлую тряпку очаровательная кукла младенца с нежным, из белого фарфора, личиком. Хамба осторожно взял находку, вытащил из контейнера. Такая вещь должна стоить очень дорого! У этих кукол открываются глаза, когда поднимешь вертикально, да и звуки при этом они издают забавные. Калеку кольнула обида: его доченька, Гоецэцэг, достойна такой игрушки больше всех на свете. А придется продать, чтобы купить еды.
Хамба присел на бордюр. Положил сверток на колени, начал аккуратно разворачивать. Присвистнул от удивления и тут же испуганно замер.
Все было тихо. Хамба перевел дух и присмотрелся: на шее куклы действительно висела цепочка из светлого металла со странным украшением: две палочки, соединенные серединами под прямым углом. Торопясь, дернул, разорвал тонкий металл, поднес к глазам. Неужели серебро? Все-таки русские непостижимы в своем расточительстве – выбрасывают новые игрушки, да еще и с драгоценностями в придачу!
Хамба кривыми замерзшими пальцами продолжил разворачивать ткань, предвкушая новые приятные сюрпризы. Замер. Ужас схватил за горло, задавил крик.
Отбросив кошмарный сверток, он схватил палку и поковылял прочь, подвывая от страха.