Гай Лелий, муж пожилой, с сединой на висках и совершенно лысый, старше Сципиона не только летами, но и лицом, изборожденным морщинами, был полной противоположностью своего великого друга: нетвердый в поступках, помышлявший больше о собственном благополучии, дерзкий с лицами, стоящими ниже его по общественному положению, он не отличался гибкостью ума, и если выступил несколько лет назад с законом о разделе общественных земель, захваченных частными лицами, но принадлежавших государству, то потому только, что эта мера давно назрела в республике, как единственный выход из создавшегося положения: деревенский плебс разорялся, продавал за долги свои земли, которые переходили в собственность крупных землевладельцев, и в поисках заработка шел в города. Нужно было улучшить положение плебса, из гущи которого набирались легионы, остановить новыми наделами его разорение, и Гай Лелий предложил свой полезный для республики закон. Однако ни он, ни сам Сципион, который горячо поддерживал своего друга, не учли того, что земли были захвачены сенаторами и публиканами, бравшими их на откуп. Нобили выступили против закона. Кружок Сципиона заколебался, растерялся, и Лелий взял свой закон обратно. В благодарность за это сенат дал ему прозвище "Мудрого", но это слово звучало скрытой насмешкой, и Лелий обижался, когда Луцилий величал его этим именем.
Луцилий, родом латинянин, был моложе Сципиона на пять лет, но казался гораздо старше: у глаз, губ и на лбу залегали морщины, седина серебрилась в редких волосах. Но лицо его, хитрое, лисье, и бегающие, неспокойные глаза поражали постоянным насмешливым выражением, веселые речи - неожиданными колкостями, громкий, трескучий смех - презрительными нотками. Это был талантливый старик, и Сципион ценил его за ум и природные дарования, но не любил, называя про себя "двуликим Янусом".
Гай Лелий и Луцилий приветствовали матрону низкими поклонами. Луцилий, взглянув на коврик, рассыпался в похвалах, восклицая:
- Как это прекрасно! Эти цветы напоминают мне поля, окружающие родную Суэссу, на которых я резвился босоногим мальчиком. Хвала лучезарному Фебу: он позаботился о цветах больше, чем о людях!
И, засмеявшись, повернулся к Сципиону:
- Взгляни, Публий, на искусство твоей благородной супруги! Ты согласишься со мною, что сам Феб уступил ей в умении создавать такую красоту.
Сципион понял Луцилия: латинянин намекал на свое бесправие.
- Ошибаешься, Гай, - шутливо возразил Сципион, - скупой Феб ревнует поля Суэссы к холмам всемирного города. Разве на этих полях не вырастают в чистоте иные цветы, Луцилий, - быстроногие девы, смелые, как воины, гордые, как орлицы?
- Твоя речь возвышенна, Публий, - усмехнулся сатирик, - в ней мне послышался гекзаметр, - да, да, не удивляйся, гекзаметр гомеровых песен! Но избегай, прошу тебя, этой напыщенности. Она скорее к лицу нам, поэтам, чем тебе, полководцу.
- А разве я тоже не писатель? Разве мы с Гаем Лелием не перевели с греческого нескольких комедий? Лелий, кроме того, пишет воспоминания о событиях в Африке и Риме…
- Это хорошо, но напыщенность - мать празднословия; чистый римский язык, пусть даже грубый, звенит медными раскатами…
- Может быть, ты прав, - вмешался Лелий, - но язык Гомера приятнее для слуха и красивее по оборотам речи, - и повернулся к Семпронии: - Искусство твое в рукоделье известно, но мужи мало ценят женскую работу; зато высоко восхваляют твое пение под звуки кифары. Прошу тебя - не откажи нам в удовольствии.
Семпрония взглянула на мужа.
- Да, да, - сказал Сципион, - ты давно не пела и не играла.
- Как тебе угодно, - молвила матрона и, хлопнув в ладоши, приказала вошедшей рабыне подать кифару.
Отложив коврик, Семпрония тронула струны: нежные звуки медленно растворялись в атриуме. И вдруг она ударила плектроном, запела по-гречески:
Жило в пространном дворце пятьдесят рукодельных невольниц,
Рожь золотую мололи одни жерновами ручными.
Нити сучили другие и ткали, сидя за станками
Рядом, подобные листьям трепещущим тополя; ткани же
Были так плотны, что в них не впивалось и тонкое масло.
Сколь феакийские мужи отличны в правлении были
Быстрых своих кораблей на морях, столь отличны их жены
Были в тканье: их богиня Афина сама научила
Всем рукодельным искусствам, открыв им и хитростей много.
Она замолчала. Звуки умирали в безмолвном атриуме. Все сидели неподвижно. Первым очнулся Луцилий.
- Клянусь Юпитером, - прошептал он, - ты, Публий, счастливейший из смертных!
Сципион не успел ответить. В атриум входил грузный, огромный, с широким лицом, обросшим бородою, Сципион Назика.
- Привет благородной матроне и ученым мужам, - загудел густой бас.
- Привет любителю искусств, - ответил Сципион, идя ему навстречу. Он не любил Назику за темные дела, которые тот вел совместно с престарелым сенатором Титом Аннием Луском через своих волноотпущенников (ходили слухи, что они скупают рабов на Делосе и продают в Риме у храма Кастора), но уважал за любовь к искусствам; Назика, внук Сципиона Африканского Старшего, описал по-гречески войну с Персеем, вместе с Фульвием Нобилиором поощрял Энния создать римский эпос, воздвиг на Капитолии мраморные здания и на форуме - клепсидру. - А я к вам, коллеги, не надолго, - говорил он, усаживаясь рядом с Полибием, - хочу прочитать и обсудить с вами стихи старика Пакувия; только что получил их из Брундизия.
Он положил несколько навощенных дощечек на стол, оглянул собеседников угрюмым взглядом.
- Ты позволишь? - обратился он к Сципиону Эмилиану. - Я задержу вас, коллеги, на короткое время, тем более что тороплюсь по государственным делам. Я прочту только два отрывка: слова автора и ответ хора.
Он взял дощечки и стал читать.
- Четвероногая, неповоротливая, жилица нив, шершавая,
Ползучая, малоголовая, змеиношеяя
Живые звуки испускает замертво.
Хор отвечает:
В туманных выражениях описываешь то,
Что с трудом уразумел бы и мудрец;
Скажи открыто, чтоб мы поняли.
- Это не стихи, - вскричал Луцилий, - а набор слов! И хор верно говорит, что не понимает.
- Настоящая загадка сфинкса, - улыбнулся Полибий, - а кто будет Эдипом?
Но Сципион Эмилиан был иного мнения.
- Луцилий неправ, - решительно сказал он, взглянув на сатирика. - Это стихи…
- Загадка, - перебил Луцилий, волнуясь.
- Ну и что ж? Разве аттические трагики не позволяли себе загадочных описаний? Это стихи, повторяю я, но не блестящие.
- Плохие! - крикнул Луцилий, но в это время заговорил Лелий, и сатирик с досадою замолчал.
- Друзья, я согласен с Луцилием. Ты же, Публий, слишком снисходителен к старику. Эти стихи не влияют на душу, - все равно что прочитал вывеску на улице. Если сравнить обе части, - то вторая, конечно, лучше.
Но Сципион Эмилиан не сдавался.
- Когда будет разгадка, - говорил он, - содержание примет определенный смысл. Это, несомненно, имел в виду Пакувий.
- Правда, - поддержал его Назика, - кто понимает прекрасное, тот должен разгадать, что хотел сказать поэт.
Все молчали.
Послышался смех, и Семпрония, продолжая улыбаться, отложила свой коврик:
- Если благородные мужи позволят женщине вмешаться в их беседу, то я, думаю, разгадала бы.
Сципион Эмилиан улыбнулся:
- Говори.
- Мне кажется, Пакувий разумел под животным черепаху.
На смущенных лицах метнулись улыбки, и смех наполнил атриум.
- Правда, правда, - кричали все, - а мы и не догадались!
Назика заговорил среди наступившего молчания:
- Ты оказалась умнее мудрых мужей, благородная Семпрония! Старик Пакувий недаром мне пишет: "Стихи, с виду безобразные, таят в себе красоту, а красота, по словам божественного Платона, порождает Эрос, что значит любовь, а любовь ведет к познанию истины, которая состоит в стремлении знать, размышлять и учиться".
- Не понимаю, - засмеялся Луцилий, - то, что Пакувий считает красотой, для нас безобразно. Поэтому говорить о красоте не имеет смысла. Напиши старику, - повернулся он к Назике, - что не ему в его годы говорить об Эросе.
- Да ты рехнулся! - грубо ответил Назика. - Изучи Платона, а затем и рассуждай об Эросе. Если хочешь, я поучу тебя, как школьника.
Луцилий вспыхнул, но сдержался.
- Эрос есть влечение, врожденное человеческой душе, - продолжал Назика, наслаждаясь бешенством Луцилия, - и оно, по своей природе, занимает середину между миром чувственных восприятий и миром идей…
Не владея больше собою, Луцилий встал и пошел к двери.
- Куда же ты? - вскричал Сципион Эмилиан.
- …душа же, сопричастная идее жизни, бессмертна и вечно стремится прорваться через телесную оболочку к истинно действительному миру образов.
- Я не хочу его слушать, - с бешенством шепнул Луцилий, - если б я не был бесправным, я бы…
- Успокойся, прошу тебя… Сципион Назика известен всем своей грубостью, но он не хотел тебя обидеть.
Между тем Назика, видя, что Луцилий не желает его слушать, встал в свою очередь.
- Подожди! - закричал он с грубым смехом. - Молча уйти - это не значит опровергнуть Платона. Что бы ты ни говорил, а истина - сущий идеал, превосходящий чувственную действительность, в которой бытие смешано с небытием…