Послеполуденный отдых Сципион Эмилиан провел, лежа на постели, раздумывая, сколько запросит хитрый грек за "Анабазис" Ксенофонта: "Если книга в золотом переплете, с застежками, написана четко, красиво и грамотно, то не жаль заплатить двадцать тысяч сестерциев, да горбун, наверно, запросит один талант, хотя и хитрил, обещая подарить. Ну, а если захочет сделать подарок, взять или нет? Ведь получится, что я за книгу принял его в клиентелу… Нет, откажусь. Не пристало Сципиону Эмилиану получать подарки, когда он сам может дарить". Но тут он поймал себя на гордости и подумал, что бы сказал Полибий, узнав об этом, и ему стало стыдно. "Разве я могу дарить вещи стоимостью в талант? Много я подарил Полибию, Луцилию, Гаю Лелию, Спурию Муммию, Фурию Филлу, Панецию? Чем отплатил покойному Теренцию за представление его "Братьев" и "Тещи" во время торжественных похорон отца моего Эмилия Павла? Подарил виноградники, домик, оливковые насаждения. Но ведь этого мало; а брат мой Фабий не поскупился и отдал ему богатую виллу близ Брундизия, со всем имуществом и рабами. А я пожалел. Полибий, Гай Лелий и Луцилий достойны награды за свои труды; они лучшие мои советники и друзья. Но если я - скряга, то уж не буду вдобавок к этому подлым, - не имею я права принять Ксенофонта от Лизимаха". Он встал, прошел в таблин, кликнул писца:
- Говори, что записал о Лизимахе.
Юноша прочитал высоким, женоподобным голосом:
- Лизимах - сын Дионисия, родом грек с Родоса, пергамский купец, сорока пяти лет, семейный: жена Кассандра, тридцати, и дочь Лаодика, четырнадцати лет. Состояние - корабль с имуществом, рабами и невольницами, стоимостью в пятьсот талантов.
- Сколько? - вскричал Сципион, не веря своим ушам.
- Пятьсот талантов, - равнодушно повторил александриец, точно это было пятьсот медных унций.
- А где он думает жить?
Писец покраснел: он получил от Лизимаха двадцать сестерциев, и ему казалось, что господин знает об этом или догадывается. Но Сципион ничего не знал.
- Лизимах обещал сказать завтра утром, - смущенно выговорил александриец, - а сегодняшнюю ночь проведет в гостинице на Аппиевой дороге.
Сципион встал:
- Можешь идти, да передай госпоже, что я желаю говорить с нею.
Семпрония быстро вошла, остановилась у порога.
- Садись, побеседуем о важном деле.
Сципион рассказал о клиенте Лизимахе и его состоянии.
- Если тебе нужны драгоценности, не стесняйся, этот грек - купец, и я давно уже собираюсь сделать тебе подарок.
Густая краска залила лицо, изборожденное ямочками, уши и шею матроны.
- Ты добр, - шепнула она, сжав его руку, - но я хотела бы, чтобы ты сам для меня выбрал.
Лишь только жена вышла, Сципион отомкнул огромным ключом окованный сундук, вынул из него не без труда тяжелый ларец и поставил на стол. Выдвинув одновременно на палец боковые стенки, он потянул к себе крышку: стенки вернулись на прежние места, крышка легко открылась: груда золота и драгоценных камней, тронутая легким налетом пыли, засверкала тусклым блеском.
- Что это приходит мне в голову? - прошептал он. - Какие мысли? Видно, прав Полибий: злой демон испортил мне день.
Схватив медный колокольчик, он позвонил и, не впуская раба в таблин, приказал позвать госпожу.
Семпрония прибежала испуганная, дрожащая.
- Что случилось? - с беспокойством выговорила она, задыхаясь.
- Я вспомнил, что не сказал тебе самого главного: ты не знаешь, что хранится в этом сундуке; в нем - ларец, а в ларце - состояние Сципионов. Взгляни.
Семпрония вскрикнула.
- И это…
- Все твое… Ключ хранится в потайном месте, которое я тебе покажу.
- Почему ты говоришь об этом?
- Ты должна знать. Если я умру раньше тебя, богатство не должно пропасть.
- Но я не понимаю… - пролепетала Семпрония, - для чего ты хочешь купить еще драгоценностей у грека?
- У моего менялы скопилось очень много денег: лучше обратить их в золото, чем держать в медных ассах или серебряных сестерциях.
- Да, да, - рассеянно выговорила жена. - Но почему тебе пришло это в голову сегодня?
- Я сам не знаю, - сознался Сципион, - иногда в голову приходят мысли, которых и не ожидаешь.
Он встал, убрал ларец в сундук, а ключ понес в ларарий и положил под старую бронзовую статую Юпитера.
- Никто не подумает искать его здесь, - молвил он, повернувшись к Семпронии. - Мои драгоценности - безделица по сравнению с тем, что вывозят из ограбленных городов полководцы. Но я не жалею об этом: я не взял ни одного асса из добычи, принадлежавшей государству, ибо Рим - наша родина, и я люблю его так же крепко, как презираю и ненавижу злодеев, грабящих отечество.
- Зачем ты мне это говоришь? - с гордой радостью на лице сказала Семпрония. - Ты великий, величественнее Сципиона Старшего, ибо ты с корнем вырвал вечную угрозу нашему благополучию, растоптал Карфаген; ты честен, честнее Сципиона Старшего, потому что на нем была тень подозрения в сокрытии добычи, а на тебе никогда; ты умен, умнее его, ты учишься в кругу друзей наукам, переводишь с греческого, ратуешь за чистоту нашего языка, ты привлек к себе поэтов, ученых и писателей, и мне ли, глупой женщине, сомневаться в твоих доблестях и добродетелях? Вчера, входя в наш дом, я прочитала на дверях: "Здесь обитает счастье!" - и задумалась: я поняла, что рядом с этой надписью должна быть другая - простые слова, отмечающие твои достоинства. И я приказала - прости, что не посоветовалась с тобою, - прибавить еще три слова: "Здесь обитает добродетель!"
Сципион обнял ее:
- Благодарю тебя. Но ты сделала это больше для себя. Правда, я выше всего ценю добродетель, но она свойственна и тебе.
Взволнованная, вся дрожа от радости и переполнявшего сердце счастья, Семпрония обвила его шею руками, прижалась к грубой, обветренной щеке воина.
- Я обожаю тебя, Публий! И если ты умрешь раньше меня, я буду молиться тебе, чтобы ты охранял меня, одинокую женщину, от всего злого, как охраняешь нашу республику от врагов!
II
В десять часов в атриуме стали собираться гости, члены кружка. Сципион с друзьями обсуждали события в провинциях, а Семпрония (она любила присутствовать на вечерах), слушала, вышивая коврик для ларария.
- Понимаешь ли ты, почему Рим, разрушивший Коринф и Карфаген, не в силах справиться с Нуманцией? - говорил Полибий, с любовью сжимая руку Сципиона. - Ведь если меры не будут приняты, государство пострадает.
Сципион вздохнул.
- Не мы покорили Македонию, а она нас, - заговорил он после долгого молчания, - я всегда был против завоеваний, но что поделаешь, когда власть посылает сражаться? Должен ли рассуждать воин? В таком положении были мы - и я и Люций Муммий. Мне жаль было разрушать богатый, цветущий город, купцы которого подрывали торговлю наших всадников и оптиматов, а Муммий долго колебался, получив приказание сената разграбить Коринф за свободомыслие. А что получилось? Наплыв невиданных богатств породил стремление к восточной роскоши, лени, разврату.
- Да, Рим - гнездо пороков: роскошные яства, дорогие вина, пьянство, погоня за удовольствиями и развлечениями, покупка вавилонских ковров, красивых рабынь и мальчиков, восточные оргии, - вот чем мы можем похвастаться, а еще совсем недавно Рим был иным. Железные легионы побеждали, были суровы, не знали изнеженности.
- Ты прав, Полибий, вчера я видел легион, который отправлялся в Испанию; я дрожал от негодования, скорби и презрения, видя воинов, за которыми рабы несли снаряжение, видя толпы всякого сброда - волшебников, прорицателей, блудниц, следовавших за войском. И я не мог удержаться, чтобы не остановить претора и не крикнуть ему о подлой распущенности, червем подтачивающей войско.
- Напрасно ты погорячился, Публий! Претор, легат, трибун - все они боятся своих подчиненных, которые нередко богаче своих начальников, имеют связи с семьями сенаторов, видных публиканов. И неудивительно, что воинам разрешается поступать, как придет в голову.
Все это дурно, но поправимо. Хуже всего у нас в провинциях: восстание рабов на Сицилии расширяется, некий чудотворец Эвн объявлен рабами царем Антиохом, весь остров волнуется, рабы жгут виллы, убивают господ, разбегаются… Подумай, Полибий, грубые варвары наносят поражения римским легионам!
- А в Испании лучше? - вкрадчиво заметил старик. - Разве четыре тысячи нумантийцев не разбили несколько лет назад сорока тысяч римлян?
- Не напоминай о позоре, прошу тебя!
В это время вошли почти одновременно Гай Лелий и Луцилий.