Смерть Тукции поразила его. Он не слышал слов обращавшегося к нему Суллы и, когда увидел его перед собой, с ненавистью крикнул:
- Палач, собака, кровопийца!
Мускул дрогнул на щеке Суллы.
- Ломать кости, выколоть глаза, отрезать уши…
- А потом? - пролепетал Хризогон.
- Отрубить голову, - холодно сказал Сулла и сел в троноподобное кресло.
XII
Во все города были посланы гонцы с приказанием вылавливать и уничтожать марианцев. Двинулись толпы соглядатаев, с льстивыми и ласковыми речами на губах и с кинжалами под одеждой. За ними следовали карательные отряды, которым было приказано убивать даже по подозрению, а имущество отбирать в казну.
Жизнь в Риме почти замерла. Никто не был уверен" завтрашнем дне: ни патриций, ни всадник, ни плебей, ни раб. Всем угрожала смерть. Несколько человек успели бежать в Альпы к варварам, на юг Италии и в Сицилию, иные - в области Галлии, не завоеванные еще римлянами, проклиная неблагодарное отечество и палачей за страшную жизнь. Некоторые отправлялись в добровольную ссылку, не ожидая решения, Суллы, но он тотчас же приказывал убивать их, а имущество отнимать. Шла широкая раздача вилл приверженцам и земель - ветеранам.
Ужас бродил по улицам Рима, забирался в сенат. Магистраты дрожали, когда входил Сулла, и шепотом подсчитывали число убитых. А молодой Гай Метелл однажды не выдержал:
- Скажи, император, долго ли ты еще намерен наказывать злодеев? - спросил он, смело глядя в лицо Суллы. - Казни увеличиваются, все в страхе. Мы не просим тебя за тех, кого ты решил казнить, но мы желаем, чтобы ты избавил от страха и сомнений тех, кого не тронешь.
- Я еще сам не решил, кому оставить жизнь, - хмуро ответил Сулла.
- Тогда объяви, кого хочешь наказать.
Сулла привстал в кресле - лицо его исказилось от гнева. Все съежились, даже смутился Гай Метелл.
- Эй, Эпикад! - закричал император. - Подай мне список. Сколько человек?
- Восемьдесят, непобедимый император!
- Читай.
В гробовом молчании звучали имена осужденных. Возмущенные сенаторы перешептывались. Иные кричали:
- Я не виноват! За что меня?
- Позор!
- Палач римского народа!
Но кинжалы сулланцев сразу прекращали жалобы и ругань.
Не обращая внимания на вопли, Сулла говорил ровным голосом:
- Вывесить на форуме доски с именами проскриптов. Объявить проскрипции по всей Италии. Кто убьет осужденного - получит два таланта, независимо от того, убил ли раб господина или сын отца. Кто примет у себя проскрипта или спасет его, тот осуждается на смерть со всеми своими близкими: родители, братья и сыновья отвечают за преступное милосердие! Дети внуки проскриптов лишаются гражданских прав, а имущество их переходит в казну.
На другой день на форуме было выставлено двести новых имен, на третий - столько же. По всей Италии прозвучали страшные слова Суллы: "Я занес в эти списки тех, кого помню, но многих я позабыл: имена их будут заноситься по мере того, как будут приходить мне на память".
Граждане не спали по ночам и с утра бежали на форум, где толпился народ перед таблицами с именами проскриптов; каждый боялся увидеть свое имя. В городе шепотом рассказывали об одном нобиле, который, чуждаясь политики, сильно скорбел о несчастьях, постигших республику, и выказывал сострадание к проскриптам. Однажды на форуме он стал читать список и нашел в них свое имя. "Горе мне! - воскликнул он. - Меня губит моя албанская вилла!" Не успел он пройти нескольких шагов, как был убит ударом кинжала в сердце.
Созвав комиции, Сулла восхвалял себя как первого мужа, сумевшего навести порядок в республике, и сказал:
- Я хочу улучшить положение народа, но только при условии, если он будет мне повиноваться: буду владычествовать до тех пор, пока преторы, квесторы и военачальники, служившие моим врагам, не будут уничтожены.
И он спокойно объявил проскриптами сорок сенаторов и тысячу шестьсот всадников.
Это было неожиданностью для нобилей. Уверенные, что гнев Суллы будет направлен против плебеев, они растерялись, когда толпы ветеранов и головорезов Катилины и Красса начали расправу. Улицы почти обезлюдели. Толпы окровавленных злодеев шагали с дикими криками, неся воткнутые на копья головы, чтобы бросить их к ногам Суллы; тащили обнаженные трупы за веревки, привязанные к ногам, нанося мертвецам удары копьями, плюя и глумясь. Никто не смел произнести ни слова.
- Я должен выкорчевать всякий намек на новую смуту, - говорил Сулла, - а человеческих жизней не жаль: женщины народят тысячи детей, и если мужчин истребить даже наполовину и приказать женщинам рожать по пяти раз, убыль будет покрыта сторицею.
Он повелел обшарить всю Италию и сказал Хризогону, ведавшему сыском:
- Преследовать в городах, деревнях и виллах, вылавливать сторонников Цинны, Карбона, Мария и подчиненных им лиц. Заподозренных судить за расположение к популярам, за гостеприимство, дружбу, за помощь деньгами, за путешествие вместе, за любовь к женам и дочерям злодеев, за сострадание к проскриптам. Никакого милосердия! Убивать во имя порядка, славы и могущества республики!
Он сидел в таблинуме, просматривал сочинение Лутация Катула "De consulato meo et derebus gestismeis" доставленное ему Катилиной, и придумывал, какие еще принять меры, чтобы больше укрепить власть, а в атриуме дожидались военачальники, верные сторонники, жаждавшие обогащения каким бы то ни было путем: кровь - так кровь, ссылка - так ссылка, насилие- так насилие, - лишь бы побольше золота, сокровищ, земель и рабов!
Хризогон охранял дверь в таблинум и никого не пускал к господину.
Сулла вышел, остановился на пороге. Все закричали хором:
- Ave imperator!
Окинув быстрым взглядом собравшихся, он подозвал к себе Катилину:
- Родной брат твой, которого ты убил, внесен в список проскриптов как бы живой. Ты хотел, чтобы была соблюдена законность.
В голубых глазах Суллы сверкала насмешка: нагнувшись к Катилине, он шепнул:
- Ходят слухи о твоей кровосмесительной связи с девами Весты… Берегись, чтобы дело не зашло слишком далеко!..
- Это злые наветы врагов, - не смутился Катилина, и его блуждающие глаза остановились на лице Хризогона.
- Повторяю - берегись: сегодня Весталии…
И, повернувшись к своим приближенным, Сулла сказал:
Я пришел к решению разрушить мятежные крепости (список передан Крассу), которые сопротивлялись моим легионам: срыть стены, наложить публичные денежные взыскания на заподозренное население некоторых городов и огромные пени на целые области (список передан Сизенне). Я поселю своих ветеранов под видом колонистов в городах и деревнях, чтобы иметь точки опоры во всей Италии, раздам им виллы, земли и дома проскриптов: ветераны будут довольны и поддержат нас в нужную минуту. Поэтому, дорогие друзья, вам надлежит с помощью богов поскорее взяться за дело.
- Кому прикажешь заняться размещением ветеранов? - спросил Хризогон.
- Тебе и Катилине. Списки получите у моего криба Эникада. А теперь выйдемте на улицу. Весталии, Весталии! - засмеялся Сулла и нагнулся к Катилине: - Кровосмешение карается смертью. Я говорю не о любви отца к дочери или брата к сестре, а о связи квирита с весталкою.
Катилина побледнел.
- Меня ненавидят, император, и стараются оклеветать, у меня есть обожаемая жена и несколько любовниц…
- Смотри. Я поворачиваю жизнь и историю к древним временам и не потерплю надругательств над верой и святостью обычаев.
Катилина позеленел.
- Император…
- Я сказал. Приказываю, чтобы таких слухов больше не было!
И, отвернувшись от него, Сулла зашагал по улице.
Впереди шли двадцать четыре ликтора с блестящими секирами, воткнутыми в связки прутьев, за ними император в пурпурной тоге триумфатора, в аттическом шлеме с черной гривой, развевающейся по ветру; вокруг теснились друзья, сподвижники. Народ остановился, приветствуя его криками, а он думал: "Остается сломить молодого Мария, запершегося в Пренесте; это сделает Офелла, а уничтожить притаившихся популяров, во главе с Карбоном, поручу Помпею. И когда кончу с мятежниками, объявлю всему миру: "Порядок восстановлен".
На форуме толпился народ, у храма Кастора и в прилегавших улицах происходили, по обычаю, пляски. Процессия босых матрон торжественно двигалась к храму. Они несли в руках блюда с простой едой. Храм Весты был открыт. Там публично молились о благоденствии римского народа и приносили жертвы в присутствии гражданок.
Сулла вошел в храм, оставив друзей у входа. В руке у него было блюдо с мясом. Старшая весталка, узнав императора, наклонила голову и взяла протянутое блюдо.
Нарушая все обычаи, не обращая внимания на ропот женщин, Сулла пошел, громко стуча калигами, к очагу.
Пламя, олицетворявшее богиню, ярко пылало. Весталки, в длинных белых одеждах с пурпурной каймой по краям, с белыми широкими повязками на головах, стояли у огня, охраняя выставленные напоказ священные предметы. Это были древние вещицы, убранные ржаными колосьями: статуэтки Ромула и Рема, корыто, в котором они носились по Тибру, волчица, жертвенник, обломок камня из первой воздвигнутой стены.
Принеся жертву, Сулла опустил голову, как бы всматриваясь в пламя: глаза его скользили по лицам матрон и плебеек, искали на них выражения злобы, гнева, ненависти; взглянул на весталок: лица их были невозмутимы, и он подумал, что девушки оторваны от жизни и не думают о политике.