Катилина был молодой промотавшийся патриций. Он примкнул к Сулле тотчас же после вступления императора в Рим: приветствуя его на улице громким криком:"Vivat liberator patriae!"- он заслужил любезную улыбку Суллы и приглашение вечером на пиршество, где выказал себя преданным его слугою. Сильный, как атлет, он задушил тут же, на глазах императора, одного всадника, осмелившегося прекословить новому владыке Рима, и ударом кулака уложил на месте сенатора, отозвавшегося с похвалой о Марии. Сулла приблизил его к себе и поручил ему вылавливать марианцев.
Иногда император сам руководил налетами на их дома, сам рубил головы сенаторам, видным патрициям и всадникам. Багровый от гнева, с искривленным ртом, он кричал, работая мечом:
- Так наказывают боги моей рукой врагов отечества!
Однажды ветераны, рассыпавшись по улице, выволокли из одного дома женщину. Они глумились над ней, собираясь изнасиловать, а потом задушить, и крики их долетели до Суллы:
- Смотрите - это жена старого Мария! А, испугалась, подлая? Скоро мы твоего сынка повесим на городской стене!
Это был намек на Мария Младшего, запершегося в Пренесте.
"Жена Мария? Юлия?" - задумался Сулла и, растолкав разнузданных воинов, подошел к побелевшей от испуга Юлии и поклонился.
Ветераны разбежались. Почтение императора к вдове Мария удивило и испугало их.
Подбежал Хризогон и робко сказал:
- Прости, император, мы не знали…
- Иди, иди. Повели прекратить на сегодняшний день все преследования, - ответил Сулла.
Лицо его было не такое свирепое, как в эти дни, а мягкое, улыбающееся: глаза светились радостью.
Юлия стояла перед ним, опустив глаза. С тех пор, как они виделись, лицо ее поблекло, в волосах появилась седина, но когда она подняла "горячие глаза прежней Юлии" (так подумал он), сердце его сжалось. А она молчала, не зная, как держать себя в его присутствии, и испытывала к нему какое-то смешанное чувство благодарности и презрения. Он опять защитил ее, но он палач: мстит, убивает, и разве можно уважать такого мужа?..
- Юлия, - упрекнул он ее, - почему ты не обратилась ко мне сразу, когда я взял Рим? Тебя бы не оскорбляли эти презренные твари…
- Люций, - поникла она головою, - благодарю тебя за спасение, но… зачем эти убийства? Зачем месть?
- Что?.. Молчи, молчи!.. Твой муж, эта грязная гадина, первый начал резню… Он казнил моих друзей и сторонников, и неужели я смирюсь? Проклятье ему и Цинне! Слава Риму, что он уничтожил Сатурнина и его приверженцев, Цинну и его злодеев, а Мария довел до дикой зависти, которая вызвала у него пьянство. И еще большая слава воссияет над Римом, когда голова молодого Мария будет выставлена на ростре на посмешище толпы!
- О, умоляю тебя…
- Молчи! Я пощадил тебя во имя нашей прежней любви, и если хочешь жить спокойно - не мешай мне…
- Разве я мешаю?
- …не мешай своими речами. Иначе я не пощажу и тебя!..
Она опустила голову, но тут же подняла ее.
- Люций, я не боюсь тебя… Верно, Марий казнил, но он это делал во имя идеи, а ты… во имя чего убиваешь ты граждан, во имя чего издеваешься над народом?
Он улыбнулся, и эта улыбка показалась Юлии такой ласковой, что она схватила его руку:
- О Люций!..
- Не прикасайся ко мне после кровавых дел твоего мужа! Уйди! Я прикажу тебя не трогать! Я не хочу тебя видеть, пока все приверженцы Мария и все, сочувствующие ему, не будут уничтожены! Идеи Гракхов и Саурнина должны быть похоронены навеки!
Юлия молчала, потом заглянула ему в глаза:
- Разве идею можно истребить, Люций?
Сулла не ожидал такого ответа. Он задумчиво смотрел, как рабы убирали трупы, и равнодушное лицо его принимало холодное выражение.
- Можно, - сурово сказал он, - всё можно. Я восстановлю старые времена и расчищу путь для диктатуры, для монархии. И Рим навсегда забудет ваши глупые идеи…
Он отвернулся от нее, злобно шепнул:
- Проклятый Платон! Сумасшедший старик! Это ты, ты, бородатый козел, виною всему!..
Увидев Хризогона у лавки торговца сладостями, он подозвал его:
- Этот дом и обитателей его не трогать, - приказал он, - поставить здесь легионария и предупредить его. В случае нарушения приказания ответишь, как за измену. Вот тебе, госпожа, охранная дощечка, - протянул он ей табличку, - но ты не смеешь пускать к себе никого: ни родных, ни друзей - я запрещаю.
Она молчала.
- Иди. Помни, что я сказал.
XI
Хризогон шепотом докладывал Сулле о поимке Ойнея в окрестностях города.
- Он жил в собственном домике, занимался огородничеством, и если бы не частые посещения им лупанара, куда он ходил за деньгами, его бы не найти. Вчера соглядатаи взяли его.
Лицо Суллы побагровело.
- Сопротивлялся?
- Нет, господин! Вот его слова: "Я верный раб диктатора".
Сулла засмеялся. О преступной деятельности Ойнея он уже знал, и мельчайшие подробности его предательств возникали в его голове в строгом порядке: друзья погибли, жены их обесчещены бардиэями, дети…
Встал:
- А жена его?
- Тукцию ты приказал не трогать… Сулла топнул ногою:
- Взять! Обоих привести ко мне!
Лицо его пылало, и темная морщина залегла между бровей.
Вспомнил Тукцию, ее лицо, глаза, тело и сморщился, как от боли.
- Плебейка, - шепнул он и зашагал, громко стуча калигами по полу.
Остановился перед картиной с изображением киклопов и долго смотрел на приветливое лицо Хирона. Потом взгляд его скользнул по восторженному лицу Леды, к которой прильнул лебедь, и когда Сулла обернулся, - в атриум входил Хризогон во главе стражи.
- Госпожа дома? - спросил Сулла.
- Нет, господин, - ответил вольноотпущенник, - она с детьми у Метеллов.
- Оставь нас одних.
В атриуме осталось три человека. Сулла поднял глаза. Гнев его уже остыл.
"Постарели… всё это было давно… Вольноотпущенник Ойней, любимец Цецилии… Тукция… Предатель и соучастница…"
Подошел к ним.
- Скажи, Ойней, сколько ты предал моих сторонников?
Лицо грека исказилось, стало землистым.
- Клянусь богами, меня оклеветали! - вскричал он, упав на колени.
- Верно, Тукция?
Женщина задрожала. Жалость к мужу боролась в ней с преданностью и любовью к полководцу. И, не зная, что сказать, она опустила голову, потом протянула к нему руки, готовая сознаться во всем и просить за Ойнея.
- Что же ты молчишь?
Взглянула на мужа и жалость победила.
- Верно, господин, он оклеветан.
В глазах Ойнея вспыхнула надежда. Он поднял голову, но Сулла, наблюдавший за ним, ударом калиги в лицо свалил его на пол.
- Подлый лжец и предатель! - крикнул он. - Отвечай, сколько человек предал?
Грек стонал. Тукция, растерявшись, размазывала ладонями кровь на разбитом лице мужа.
- А ты…
Сулла схватил ее за волосы и отшвырнул в глубину атриума.
- Будешь говорить? - повернулся он к Ойнею. Тот приподнялся:
- Пощади… не был предателем… клянусь Громовержцем…
- Увидим. Эй, Хризогон, кликни Базилла…
Грек понял. Оскалив зубы, он завыл, и вой его был похож не то на смех, не то на рыдание.
- Пытать будешь?
- Кости ломать… Ойней вскочил.
- Нет, нет! - пронзительно завопил он. - Будь милостив! Боги, смягчите его сердце… боги… Ты не сделаешь этого… господи… Тукция!..
Женщина вскочила. Растрепанная, простоволосая, она заломила в отчаянии руки и грохнулась на пол:
- Прости!
Вошли Хризогон, Базилл и два раба. По знаку Суллы, невольники набросились на Ойнея, сорвали с него одежду и, связав ему руки и ноги, оставили на полу.
- Прикажешь? - повернулся Хризогон к полководцу.
Сулла кивнул, и Базилл поднял железный инструмент с широким зажимом, усаженным острыми зазубринами.
- Ойней, будешь говорить?
Грек выл, что-то бормотал и опять выл.
Сулла махнул рукою. Затрещали кости, вой сменился надрывным воплем, и преступник затих.
Тукция вскочила, как безумная, бросилась к мужу.
Раб вылил ему на голову ведро воды.
Ойней открыл мутные глаза: они остановились на жене, и вдруг огонек сознания мелькнул в них.
- Тукция, - вымолвил грек, заплакав, - прости…
- Молчать! - крикнул Сулла и, подойдя к Тукции, схватил ее за руку. - Пусть он сознается… А может быть, ты знаешь об его делах? Говоришь, невиновен?
Твердо отступила, стиснув зубы:
- Невиновен.
- А ну-ка, Базилл!
Опять затрещали кости, и в вопле послышались прерывистые слова:
- Буду… буду говорить…
- Ну-у? - сказал Сулла, скользя калигами по залитому кровью полу.
- Господин, он в беспамятстве, - шепнул Хризогон.
- Базилл!
Палач отливал грека холодной водою, но не мог привести в чувство. Ойней лежал неподвижно, как труп, итак же неподвижно сидела на полу Тукция, обняв колени, и тихо смеялась. Сначала Сулла не обращал на нее внимания, а услышав смех, нахмурился, но тотчас же лицо стало каменно-спокойным, и он сказал:
- Хризогон, сними ей голову…
Меч дрожал в руке вольноотпущенника.
- Не могу, господин!
- Что? Разве ты не рубил голов в Афинах и Азии? Хризогон опустил глаза.
- Слышал? Ты играешь, Хризогон, своей головою…Вольноотпущенник зашел сзади Тукции, и холодное лезвие коснулось ее шеи. Безголовое тело сидело несколько секунд, обняв колени, и, покачнувшись, мягко опрокинулось на бок.
Ойней очнулся.