Выйдя из храма, он подозвал Хризогона:
- Останешься со мною. С Каталиной поедет другой.
- Воля твоя, император!
- Из храма будут выходить женщины. Приготовь людей, чтобы выследили, кто они и где живут. Пусть каждый соглядатай смотрит на мою руку; если она на мече - женщина подозрительна…
- Всё?
- Подожди. Список этих женщин принесешь мне сегодня вечером. А потом получишь приказание.
Не моргнув глазом, Хризогон подумал: "Они обречены. Прикажу рабам наточить мечи и кинжалы".
XIII
Сулла следил из Рима за осадою Пренеста. Лукреций Офелла, в начале борьбы перешедший на его сторону (император не очень доверял ему), сообщал, что в городе страшный голод; люди пухнут и умирают, домашние животные съедены, мыши продаются на вес золота, по двести динариев каждая, и недалеко время, когда и мышей не станет: что Марий Младший, отчаявшись в спасении, уничтожает своих личных врагов и друзей Карбона, где попало, даже у алтаря Весты, невзирая на право убежища, и что Пренест скоро падет.
Сулла хищно улыбался, читая донесения, и нахмурился, когда Катилина вбежал без доклада.
- Чего тебе?
Оказалось, что Катилина выследил племянника Мария Старшего. Это был претор, сторонник и любимец плебса.
Сулла встрепенулся: лицо его стало страшным.
- Господин, ты хотел отомстить за Лутация Катула…
Сулла зарычал.
- Тащи его на могилу Катула, - вымолвил он срывающимся голосом, - пытать… сперва поломать кости…потом… содрать шкуру… а голову - мне! Жду тебя на форуме.
Катилина выбежал, а Сулла отправился на форум и, усевшись, стал дожидаться. Он молчал, - и все молчали, затаив дыхание. Наконец появился Катилина: он бежал, задыхаясь, тога развевалась.
Остановившись перед Суллой, он протянул ему страшную, окровавленную голову, со сведенным судорогой ртом и глазами, выкатившимися из орбит.
- Брось!
Катилина уронил ее чересчур поспешно на землю и, подбежав к кропильнице, находившейся вблизи храма Аполлона, вымыл в ней руки. А Сулла, насмотревшись на голову, приказал:
- Выставить на ростре! - и отправился домой.
У дверей дожидался гонец с известием о самоубийстве Мария и сдаче Пренеста.
"Приезжай, император, или распорядись, как поступить с непокорным городом, - писал Офелла, - разрушать его жаль, а щадить жителей я не имею права без твоего соизволения…"
Не дочитав эпистолы, Сулла решил ехать в Пренест, расположенный в двухстах стадиях от Рима.
Город храмов лежал, прижавшись к горному хребту, как мифологический зверь, выгнувший спину, чтобы прыгнуть, и на горе, похожей на горб, находился Акрополь. Киклопические темные стены окружали белые дома, теснившиеся на склонах горы, а над ними возвышался храм Фортуны, знаменитый оракулом.
Остановив коня и полюбовавшись несколько мгновений великолепным видом. Сулла воскликнул:
- О мятежный город, гнездо бунтовщиков! Достоин ли ты существовать под небом Италии?
Он ударил коня бичом и помчался к римскому лагерю, палатки которого виднелись в отдалении.
- Подъезжая, он услышал крики: "Vivat imperator!", увидел выстроенные легионы и Офеллу, который в сопровождении нескольких военачальников выехал ему навстречу. Приветственные возгласы не умолкали, и Сулла принужден был обратиться к воинам с краткой речью; он благодарил их за доблесть, радовался вместе с ними победе и, пообещав всем награду, направился к воротам.
"Город пощажу, а население… как боги подскажут…" Сперва он начал было судить виновных и наказывать (тут же убивали), но, потеряв терпение (жителей было двенадцать тысяч), приказал всех перебить.
Крики убиваемых смешивались с песнями военачальников, которые угощали Суллу в шатре Офеллы и пели в честь его хвалебные песни.
- Я пощадил единственного человека - хозяина дома, в котором остановился, - говорил Сулла, поглядывая на собеседников, - остальные заслужили смерть…
- Увы, господин, он сказал… - замялся Офелла.
- Говори.
- Не смею, император! Это дерзкие речи…
- Говори, - повторил Сулла.
Офелла колебался и, опустив глаза, выговорил дрожащим голосом:
- Он сказал так: "Разделю участь граждан, которых губит палач".
- И он? - спокойно спросил Сулла.
- Он бросился, император, в толпу осужденных и погиб с ними.
Сулла засмеялся.
- И ты, конечно, одобряешь поступок негодяя?..
- Что ты, император? - испугался Офелла.
- Я заметил в глазах твоих злорадство… "Погиб", - подумали все, с любопытством поглядывая на дрожавшего Офеллу.
- Император, более верного слуги, чем я, ты никогда не найдешь.
- Гм… может быть… посмотрим…Он взглянул на Офеллу и улыбнулся:
- Я, наверно, ошибся. Благодарю тебя, Лукреций Офелла, за взятие города.
А в голове мелькнуло: "Он полуосужден… И если споткнется, я безжалостно убью его".
XIV
"Зло всех зол - в существовании демократии", - говорил Сулла и, разгромив популяров, приказал Помпею преследовать их вождей.
Вся Италия была наводнена верными ему ветеранами, мятежные города осаждены, а подозрительные заняты сильными отрядами.
"Умиротворю страну, сотру с лица земли мятежные племена (Самниум должен стать пустыней) - и романизация Италии обеспечена. А затем примусь за Иберию".
Его беспокоила мысль о бежавшем в Испанию Сертории. Сулла знал его и, высоко ценя, опасался, как бы не вспыхнула новая междоусобная война и не вызвала брожения на Востоке. Дальновидный, он рассуждал так: "Будь я на месте Сертория - я связался бы с Митридатом, потребовал бы у него помощи, поднял бы всю Имерию и Галлию, при условии, что понтнйский царь повторит поход на Грецию и Македонию, на государства Азии и свяжется с Тиграном, царем Армении. Объединившись с Митридатом и Тиграном, я двинулся бы на Тринакрию и проник бы в Италию со стороны Врундизия, Остии и Генуи: Митридат избрал бы путь Аннибала и одновременно, заняв кораблями Тирренское море, отрезал бы Италию от провинций, а Тигран высадился бы в Центумцелле и двинулся на Рим. Но Серторий - не Сулла и этого не сделает. На Рим он не пойдет, но может поднять Испанию и привлечь Митридата на свою сторону. Поэтому нужно уничтожить его, пока не поздно". И он приказал послать войска в Испанию.
Размышляя над внутренним состоянием республики, Сулла видел, что власть его казалась всем случайной, разбойничьей. Она не была популярна - часть населения пряталась, а часть молчала от ужаса; не было ни законов, ни выборов - всё отмерло. И он предложил сенату рассмотреть его прежние законы и постановления. Сенат поспешил объявить, что всё, сделанное Суллой во время его консульства, - вечно, и в благодарность за заботы о республике воздвиг ему на форуме золотую конную статую с надписью: "Корнелию Сулле, счастливому императору". Она была поставлена против ростр, и народ толпился, глядя на полководца, который, сидя на коне, взвившемся на дыбы, указывал обнаженным мечом на Капитолий.
Он называл себя Счастливым и Эпафродитом, и льстецы величали его этими именами, а он, равнодушный, презирающий чернь, старался унизить ее, осмеять и держать в железном кулаке.
"Я властелин жизни и смерти, - думал он, - владыка подлых римлян, потерявших величие и прежнюю доблесть. Пусть же они узаконят во мне своего господина".
Однажды он внезапно выехал из Рима в Тибур и послал оттуда приказание сенату выбрать интеррекса, а потом предложил избрать себя диктатором не на определенный срок, а до тех пор, пока в римской республике не утихнут волнения.
Выборы состоялись наспех - римляне, не имея законов, предложили Сулле диктатуру: они знали, что навязывают себе тиранию, но жизнь, не ограниченная законами, была подвержена произволу, и они соглашались получить законы, "какие император найдет подходящими для блага республики".
Став диктатором, Сулла разрешил провести выборы консулов и стал обдумывать законы. Он хотел повернуть жизнь к старым порядкам, передать главенство древним аристократическим родам, "достойным" управлять, и думал: "Нужно разредить аристократию, уничтожить бесполезных трутней, и ряды ее пополнить людьми, преданными мне… Права римского гражданства признать за всеми провинциалами, будь то даже варвары, чтобы легче провести романизацию Италии. Все должны быть римлянами - никаких племен, говорящих на своих языках!"
Запретив занимать претуру лицам, не служившим в должности квесторов, а консулат - магистратам, не бывшим преторами, он отменил раздачу дарового хлеба пролетариям, уничтожил комиции по трибам, а деятельность народных трибунов свел к нулю: освободив затем десять тысяч рабов, он даровал им права гражданства, назвал корнелиями, осыпал милостями; это были люди, готовые поддержать его на форуме, слепо преданная стража, всегда вооруженная, охраняющая господина и готовая как на подвиг, так и на любое насилие или преступление.
Проведя законы, Сулла приказал Хризогону разослать соглядатаев на улицы, в общественные здания и в кварталы плебеев. Он хотел знать отношение населения к законам и к нему, диктатору.
Через несколько дней Хризогон, бледнея и путаясь в словах, доложил, что плебс волнуется, кричит о беззаконии и проклинает Суллу, а магистраты недовольны постановлением насчет претуры и консулата.
- Заметил этих мужей? - спросил Сулла. - Как поступил с недовольными?
- Прости, император, но тех и других было так много, что я не решился…
Сулла рассмеялся:
- Тебя испугало количество? Пустяки! Прикажи корнелиям беспощадно убивать недовольных. Такую же меру провести во всей Италии.
- Будет сделано!
- Вменить в обязанность соглядатаям замечать выражение лиц квиритов…
- Прикажешь убивать таких недовольных?