- Мы равны, Арсиноя! Я знаю о твоей привязанности. Жена надоела, и я отошлю ее к родителям, если ты согласишься выйти за меня замуж. Не отказывайся, умоляю тебя!..
Арсиноя звонко засмеялась и обняла его. Она была слишком умна, чтобы согласиться, и сказала, прижимаясь смуглой бархатистой щекой к его лицу:
- Я согласна, но только на время Сатурналий!
- Арсиноя!
- Не проси меня, Люций! Разве я не знаю, что после празднеств проснусь канатной плясуньей, а ты - патрицием из древнего рода? Арсиноя не пара Люцию Корнелию Сулле.
Он молчал, в душе соглашаясь с нею.
- Десять лет я люблю тебя, Арсиноя, хотя много узкобедрых дев возлегало на моем ложе. Скажи - не переставала ли ты меня любить, зная об этом?
Она грустно улыбнулась.
- Я ревновала тебя, ревную и теперь. Но каждый раз я думала так: если это составляет для него удовольствие, пусть наслаждается и пусть Афродита будет ему помощницей!
Сулла не успел ответить, - возвращались рабы.
Они ворвались в атриум, как в свой собственный дом, - с криками, песнями, воем и грохотом. Многие бросились в лаватрину, чтобы помыться.
Мужчины и женщины купались вместе, - грубые шутки и хохот не умолкали. Вода плескалась, горячая и холодная, цистерны опорожнялись и вновь наполнялись. Многие, торопясь, мылись в грязной воде, оставшейся после предыдущих купальщиков: не время было разбираться в полутемной лаватрине, когда ждало всех пиршество.
Из лаватриды люди побежали в атриум. Останавливаясь у столов, они бросали кости: выбирали царя пирушки. Наибольшее число очков получил любимый шут Суллы.
Это был старый, лысый карлик со слезящимися глазами. Он с гордым видом занял почетное место и смотрел исподлобья на собеседников. А они, играя в кости на орехи, ругались, спорили.
- Кончать игру! - приказал царь пирушки, и все не возражая, повиновались. - Занимайте места. Эй, повар и повариха! - закричал он. - Давайте кушать, иначе, - клянусь Эскулапом! - всех нас придется спасать от голодной смерти.
Сулла и Арсиноя появились в дверях таблинума. Они несли одинаковое блюдо - гороховую похлебку. Потом последовала полента, жареная свинина, пирожки и облитые медом лепешки. Хозяин сам прислуживал рабам, - ему некогда было даже поесть. Черные глаза канатной плясуньи пристально следили за гостями; она прислушивалась к их речам и улыбалась, слыша нетерпеливые вопросы: "А скоро подадут вино?"
Обделяя пирожками собеседников, Сулла нагнулся к царю пирушки:
- Прикажи, чтобы каждый выбрал себе подругу.
- Зачем? Всякий волен взять любую женщину…
- Сделай, как я сказал.
Шут, не смея возразить, возгласил:
- Выбирайте себе подруг, чтобы было кого угощать вином!
Несколько рук потянулось к Арсинбе.
- Опоздали, - сказал Сулла, - она уже выбрана.
- Не тобой ли? - дерзко спросил рослый сириец, обхватив Арсиною за плечи, но она вырвалась и убежала в таблинум.
Сулла побагровел, на лбу налилась кровью толстая, как веревка, жила, кулаки сжались. Еще мгновение - и пирушка была бы прервана, вспыльчивый патриций начал бы жестокую расправу, полилась бы кровь…
Царь пирушки понял это и, вскочив, бросился в таблинум.
- Назад! - крикнул он. - Каждый выбирает себе женщину не насильно, а с ее согласия. Слышишь? - обратился он к зачинщику беспорядка. - А за то, что ты нарушил царское приказание, повелеваю, чтобы ты вымазал себе лицо сажей, а затем окунул голову в холодную воду. Где вода? Несите сюда…
Сириец, побледнев от ярости, должен был подчиниться.
Собеседники заняли места. Теперь рядом с каждым из них сидела рабыня, жена или дочь клиента.
Вино было подано одинаковое для всех - римское, которое Сулла велел заранее приправить медом и пахучими корешками, чтобы убавить кислоту.
Дружно наполнялись и опорожнялись чаши гостей, кроме хозяйской. Каждый пил за здоровье друзей и знакомых.
- Позвать кифаристов и плясунов! - закричал сириец, и крик его подхватили десятки здоровых глоток.
Но Арсиноя подняла руку.
- Не хочу, - сказала она, зная, что несогласие одного из собеседников равносильно, по обычаю, запрещению.
Она хотела угодить Сулле, который не любил мужской игры и пляски, предпочитая женскую. Сулла понял ее намерение и ласково улыбнулся.
Напившись, рабы затянули во всё горло:
Наш господин жесток и злопамятен.
Наш господин похотлив, коварен, хитер -
Портит рабынь молодых, неопытных,
Чтобы потом их менять… менять на иных!Наш господин бежит от жены ночью…
Веспер ушел, и Селена уже на путях
Звездного неба, а тучки спрятались…
Стой, господин! В объятьях жены твоей - раб!..
Хохот прервал песню. Невольники вскочили, дразнили Суллу, издевались над ним, величая его "Virginum avidus spectator", а он невозмутимо наливал в чаши вино и переглядывался с Арсиноей.
Сириец, надев обувь и тогу господина, пошел по, атриуму, подражая походке Суллы, размахивая руками и бросая по сторонам быстрые взгляды. Несколько рабынь захохотали.
Сулла шутил с Арсиноей, но взгляд его, бросаемый изредка в сторону невольника, был напряженно-внимателен. И когда сириец, усевшись среди рабов, стал перешептываться с ними, Сулла огляделся.
Атриум хохотал: царь пирушки, потребовав вина, сам обносил гостей, кривляясь и рассказывая каждому о любовных похождениях их жен и дочерей, - и всё это весело, с острой приправой пряных подробностей.
Когда собеседники напились, он распорядился:
- Раздеваться!
Возглас его был началом оргии.
- Уйди, Арсиноя, в мой кубикулюм, - шепнул Сулла, - и запрись. Я скоро приду.
Гасли огни.
Сулла опустился рядом с тщедушной дочерью клиента. Он полуобнял ее. Девушка забилась в его руках, но, узнав господина, перестала сопротивляться.
И вдруг Сулла, вздрогнув, отпустил ее: сириец полз к нему с ножом в зубах.
- Зажечь огонь! - загремел властный голос хозяина. И когда светильни вспыхнули ярким пламенем, все вскрикнули: Сулла, схватив невольника за горло, вырывал у него нож.
- Друзья! - кричал он рабам и клиентам. - Этот негодяй хотел меня убить в темноте, но Кронос вместе с Юпитером охраняют Люция Корнелия Суллу… Где царь пирушки? Поступи с ним, как хочешь, но… если это случится еще раз, я не посмотрю на Сатурналии!
Шут подбежал к сирийцу:
- Приказываю тебе выйти вон! Ты пьян… Ложись спать…
Раб, опустив голову, молча вышел.
"После празднеств он умрет", - подумал амфитрион.
Огни стали опять тускнеть. Сулла огляделся. Нагая дочь клиента, с одеждой подмышкой, стояла рядом с ним. Глаза девушки звали.
XI
Марий провел Сатурналии в обществе нескольких невольников не так весело, как этого требовал обычай.
Вечером он надел темную невольничью одежду и так же, как все римляне, сам прислуживал рабам.
Разлив вино в чаши, он сказал:
- Друзья, много тысяч лет тому назад в благословенной богами Италии царствовал Сатурн. Тогда не было ни войн, ни преступлений, ни разбоев, ни. рабов, ни господ; не наблюдалось и краж, ибо люди не знали собственности - всё было общим. Все были равны, возделывали землю и жили счастливо. Празднуя сегодня годовщину (которую - никто не скажет!) этого счастливого времени, мы должны поклясться, что будем стремиться к Сатурнову царству, будем добиваться равенства и братства, крепко бороться за справедливость!
Рабы молчали.
- Друзья, вы знаете: я претор, римский магистрат, а кем я был раньше? Батраком. Со мной обращались плохо, а я терпел… Сколько раз рука моя сжимала камень и нож, чтобы убить господина или виллика, сколько раз я готов был поджечь виллу, возмутить угнетенных людей, разгромить всё! Но я понимал, что такой бунт подавили бы, рабов распяли, а меня, свободнорожденного, убили… Поэтому я решил ждать.
Он хмуро усмехнулся - черны усы и борода зашевелились.
- А теперь выпьем за второе царство Сатурна.
- За твое здоровье! - кричали рабы. - Будь нашим вождем! Веди нас против…
- Тише! - перебил Марий. - О таких делах нужно молчать. Когда наступит время, я покажу вам пилеи!
Радостные восклицания огласили атриум. Окружив Мария, рабы жали и целовали ему руки, а невольницы бросали на него признательные взгляды забитых женщин, которым неожиданно обещана хорошая жизнь, благополучие, брак и материнство.
Когда пиршество кончилось и рабы разошлись, Марий прошел в таблинум и сел у стола.
Вспомнил свой трибунат, торговые спекуляции совместно с всадниками, которые не брезгали мошенничеством, подкупами и обманом, а он, Марий, бросался с невероятной жадностью от одной подозрительной сделки к другой, наживался, отдавал свои деньги в рост хитрым грекам-менялам и ссужал под огромные проценты беднякам, не заботясь, что это незаконно и безнравственно.
"А ведь я, как паук, сосал кровь плебеев", - подумал он, и ему стало не по себе. Но он тотчас же успокоился, вспомнив, что все так поступают, даже народные трибуны. И вдруг мысль о Сатурновом царстве смутила его: "Кто же поведет голодные толпы и угнетенных рабов? Я?.. Но я стремлюсь к обогащению и не хочу враждовать с всесильной знатью…"
Мысли теснились: кругом него волновалась толпа, объятая горячкой обогащения; он видел, что деньги - всё, и еще больше убедился в этом, когда приобрел крупные участки земли, чтобы получить право занимать высшие должности, когда золото помогло ему добиться магистратуры. А теперь?