Шарль Бодлер - Цветы зла стр 20.

Вот, вот - ударит час, когда воскликнут грозно
Тобой презренная супруга, Чистота,
Рок и Раскаянье (последняя мечта!):
"Погибни, жалкий трус! О, поздно, слишком поздно!":

le français

КАРТИНЫ ПАРИЖА

LXXXVI
ПЕЙЗАЖ

О, если б мог и я, чтоб петь свои эклоги,
Спать ближе к небесам, как спали астрологи;
У колоколен жить, чтоб сердцем, полным снов,
Впивать торжественный трезвон колоколов;
Иль, подпершись рукой, с мансарды одинокой
Жизнь мастерской следить и слушать гул далекий,
И созерцать церквей и труб недвижный лес, -
Мечтать о вечности, взирая в глубь небес.

Как сладко сердцу там, в туманной пелене,
Ждать первую звезду и лампу на окне,
Следить, как черный дым плывет в простор клубами,
Как бледная луна чарует мир лучами.
Я жажду осени и лета и весны.
Когда ж придет зима спугнуть уныньем сны,
Задернув шторами скорее мрак холодный,
Я чудные дворцы создам мечтой свободной;
Увижу голубой, широкий кругозор,
Сады, фонтанов плач, причудливый узор
Бассейнов; резвых птиц услышу щебетанье
И нежных, жарких уст согласное слиянье…
Опять идиллию мне греза воскресит;
Пусть вьюга яростно в мое окно стучит,
Не подниму чела, охвачен сладкой страстью -
Опять вернуть к себе Весну своею властью,
Из сердца жаркого луч солнца источить
И ласку теплую мечты кругом разлить.

le français

LXXXVII
СОЛНЦЕ

В предместье, где висит на окнах ставней ряд,
Прикрыв таинственно-заманчивый разврат,
Лишь солнце высыплет безжалостные стрелы
На крыши города, поля, на колос зрелый -
Бреду, свободу дав причудливым мечтам,
И рифмы стройные срываю здесь и там;
То, как скользящею ногой на мостовую,
Наткнувшись на слова, сложу строфу иную.

О свет питательный, ты гонишь прочь хлороз,
Ты рифмы пышные растишь, как купы роз,
Ты испарить спешишь тоску в просторы свода,
Наполнить головы и ульи соком меда;
Ты молодишь калек разбитых, без конца
Сердца их радуя, как девушек сердца;
Все нивы пышные тобой, о Солнце, зреют,
Твои лучи в сердцах бессмертных всходы греют.

Ты, Солнце, как поэт нисходишь в города,
Чтоб вещи низкие очистить навсегда;
Бесшумно ты себе везде найдешь дорогу -
К больнице сумрачной и к царскому чертогу!

le français

LXXXVIII
РЫЖЕЙ НИЩЕНКЕ

Белая девушка с рыжей головкой,
Ты сквозь лохмотья лукавой уловкой
Всем обнажаешь свою нищету
И красоту.

Тело веснушками всюду покрыто,
Но для поэта с душою разбитой,
Полное всяких недугов, оно
Чары полно!

Носишь ты, блеск презирая мишурный,
Словно царица из сказки - котурны,
Два деревянных своих башмака,
Стройно-легка.

Если бы мог на тебе увидать я
Вместо лохмотьев - придворного платья
Складки, облекшие, словно струи,
Ножки твои;

Если бы там, где чулочек дырявый
Щеголей праздных сбирает оравы,
Золотом ножку украсил и сжал
Тонкий кинжал;

Если 6, узлам непослушны неровным,
Вдруг обнажившись пред взором греховным,
Полные груди блеснули хоть раз
Парою глаз;

Если б просить ты заставить умела
Всех, кто к тебе прикасается смело,
Прочь отгоняя бесстрашно вокруг
Шалость их рук:

Много жемчужин, камней драгоценных,
Много сонетов Бело совершенных
Стали б тебе предлагать без конца
Верных сердца;

Штат рифмачей с кипой новых творений
Стал бы тесниться у пышных ступеней,
Дерзко ловил бы их страстный зрачок
Твой башмачок;

Вкруг бы теснились пажи и сеньоры,
Много Ронсаров вперяли бы взоры,
Жадно ища вдохновения, в твой
Пышный покой!

Чары б роскошного ложа таили
Больше горячих лобзаний, чем лилий,
И не один Валуа в твою власть
Мог бы попасть!

Ныне ж ты нищенкой бродишь голодной,
Хлам собирая давно уж негодный,
На перекрестках, продрогшая вся,
Робко прося;

На безделушки в четыре сантима
Смотришь ты с завистью, шествуя мимо,
Но не могу я тебе, о прости!
Их поднести!

Что же? Пускай без иных украшений,
Без ароматов иных и камений
Тощая блещет твоя нагота,
О красота!

le français

LXXXIX
ЛЕБЕДЬ

Виктору Гюго

I

Я о тебе одной мечтаю, Андромаха,
Бродя задумчиво по новой Карусель,
Где скудный ручеек, иссякший в груде праха,
Вновь оживил мечту, бесплодную досель.

О, лживый Симоис, как зеркало живое
Ты прежде отражал в себе печаль вдовы.
Где старый мой Париж!.. Трудней забыть былое,
Чем внешность города пересоздать! Увы!..

Я созерцаю вновь кругом ряды бараков,
Обломки ветхие распавшихся колонн,
В воде зацветших луж ищу я тленья знаков,
Смотрю на старый хлам в витринах у окон.

Здесь прежде, помнится, зверинец был построен;
Здесь, помню, видел я среди холодной мглы,
Когда проснулся Труд, и воздух был спокоен,
Но пыли целый смерч взвивался от метлы,

Больного лебедя; он вырвался из клетки
И, тщетно лапами сухую пыль скребя
И по сухим буграм свой пух роняя редкий,
Искал, раскрывши клюв, иссохшего ручья.

В пыли давно уже пустого водоема
Купая трепет крыл, все сердце истомив
Мечтой об озере, он ждал дождя и грома,
Возникнув предо мной, как странно-вещий миф.

Как муж Овидия, в небесные просторы
Он поднял голову и шею, сколько мог,
И в небо слал свои бессильные укоры -
Но был небесный свод насмешлив, нем и строг.

II

Париж меняется - но неизменно горе;
Фасады новые, помосты и леса,
Предместья старые - все полно аллегорий
Для духа, что мечтам о прошлом отдался.

Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы;
Близ Лувра грезится мне призрак дорогой,
Я вижу лебедя: безумный и усталый,
Он предан весь мечте, великий и смешной.

Я о тебе тогда мечтаю, Андромаха!
Супруга, Гектора предавшая, увы!
Склонясь над урною, где нет святого праха,
Ты на челе своем хранишь печаль вдовы;

- О негритянке той, чьи ноги тощи, босы:
Слабеет вздох в ее чахоточной груди,
И гордой Африки ей грезятся кокосы,
Но лишь туман встает стеною впереди;

- О всех, кто жар души растратил безвозвратно,
Кто захлебнуться рад, глотая слез поток,
Кто волчью грудь Тоски готов сосать развратно,
О всех, кто сир и гол, кто вянет, как цветок!

В лесу изгнания брожу, в тоске упорный,
И вас, забытые среди пустыни вод,
Вас, павших, пленников, как долгий зов валторны,
Воспоминание погибшее зовет.

le français